Мать объявилась пятого августа. Светлана в тот момент как раз занималась: выполняла комплекс, который ей расписали в клинике, — лежать на спине, тянуть носок к себе, двадцать повторов, три захода.
— Света… — голос у матери был не свой, будто чужой. — Света, Геннадий пропал.
— Какой ещё Геннадий?
— Андреев. Тот, с боксом. Он всё на себя переоформил. Оборудование так и не привёз. Телефон не отвечает, соседи сказали, что он в Житомир уехал.
— Расписку брали?
— Да какую расписку… Они же по-человечески договорились.
Светлана медленно опустила ногу обратно на диван.
— Сколько вы ему отдали?
— Двести двадцать тысяч. Геннадий сказал: если сразу и наличными, уступит двадцать тысяч. Сто двадцать моих было, на счёте лежали… на похороны. И ещё сто тысяч я заняла.
— Где заняла?
— В банке. На два года. По пять тысяч семьсот двадцать каждый месяц.
Пенсия у матери была девять тысяч девятьсот двадцать гривен. Только коммуналка за двухкомнатную квартиру съедала больше двух тысяч четырёхсот.
— Андрей обещал платить, — быстро добавила мать. — Два месяца внёс, а потом перестал. У него сейчас тоже пусто, он ведь тоже пострадал.
Светлана ничего не ответила.
— Свет… Ты мне поможешь?
— Лекарства я буду покупать. Как и раньше.
— А деньгами?
— Нет.
— Света!
— Нет, мам.
Двадцать девятого августа Светлана возвращалась из поликлиники. Трость она всё ещё брала с собой на улицу, но держалась за неё скорее по привычке, чем по необходимости.
Возле подъезда, на лавочке, сидела мать. У бордюра стояла серая машина Андрея, та самая, купленная в девятнадцатом году, теперь уже с вмятым задним крылом. Сам Андрей переминался рядом и нервно щёлкал брелоком.
— Светлан, — сказал он, едва она подошла. — Ну ты чего творишь? Мать второй час на улице сидит.
— Она сидит там, где сама решила. До её дома две остановки.
— У неё кредит.
— На кого он оформлен?
— Ну а на кого ещё…
— Значит, ей его и выплачивать.
— Послушай меня. — Андрей шагнул ближе. — Есть нормальный выход. Ты берёшь на себя эти сто тысяч. У тебя официальная работа, тебе дадут под человеческий процент. Мамкин кредит закрываем, у неё пенсия освобождается. Ты же ей не чужая.
— Нет.
— Ты нам жизнь сломала, понимаешь? Если бы по-нормальному дала, мойка бы уже работала.
— Я тебе на машину сто двадцать тысяч гривен не давала. Это мама дала. В тот самый период, когда для меня у неё и тридцати двух тысяч не нашлось.
— Опять за своё.
Мать поднялась с лавочки, держась рукой за спинку.
— Доченька. Пусти меня к себе. Он квартиру продаёт, я объявление видела, соседка показала.
— Ты там зарегистрирована. Если он захочет тебя выселить, ему придётся идти в суд. А суд ещё даст тебе время пожить, если идти некуда. Год точно. Может, и полтора.
— Светочка…
— И покупателя на квартиру с прописанной матерью он будет искать не один месяц. Полгода, как минимум. И цену сбросит тысяч на триста двадцать.
— Пусти меня, — тихо попросила мать. — Я мешать не буду. Я тихонько.
— У меня однокомнатная, мам. Одна комната. Мы вдвоём там не уживёмся.
— Уживёмся.
Светлана переложила трость в другую руку.
— А я не хочу.
Мать часто заморгала, словно не сразу поняла.
— Ты-то своё уже отмучилась, тебе теперь всё равно! А я… я ещё живая!
— Именно это ты сказала в апреле. За стеной. А я стояла в прихожей с твоими лекарствами.
Мать приоткрыла рот, но слов не нашла.
Светлана пошла к подъезду. Три ступеньки крыльца она преодолела отдельно, одну за другой, и за перила не взялась ни разу. Андрей машинально придержал дверь. Они с матерью так и остались внизу, в проёме.
— Ты что, уже без палки ходишь? — спросил он ей вслед.
— С палкой. Просто на неё не опираюсь.
Первый пролёт она прошла ровно. Второй — тоже. На третьей площадке обычно останавливалась перевести дыхание, но теперь не остановилась.
— Светлана! — донёсся снизу голос матери.
Светлана не обернулась. Поднялась на пятый, достала ключи и открыла дверь.
Полина позвонила уже ближе к девяти вечера.
— Мам, мне бабушка звонила.
— Знаю.
— Она плакала.
— Знаю.
— Мам, она же два часа на лавочке просидела.
— Просидела.
— Ты ей позвонишь?
— Нет.
— Вообще?
— В среду отвезу лекарства. Оставлю у Валентины с четвёртого.
— Мам… ну она старая.
— Я знаю, Полин.
В трубке звякала посуда, а рядом чей-то маленький голос настойчиво требовал, чтобы его взяли на руки.
— Марк, иди сюда. Поздоровайся с бабушкой Светой.
— Привет, баб Свет! А ты правда уже бегаешь?
— Не бегаю. Хожу.
— А на горку залезешь?
— Залезу.
— А когда приедешь?
— В октябре приеду.
Светлана положила телефон экраном вниз. Потом достала из-под ванны таз, набрала воды и бросила туда тряпку.
В прихожей она опустилась на колени: сначала на левое, придерживаясь за тумбочку, потом на правое — медленно, осторожно, но сама. Под вешалкой, в самом углу у плинтуса, лежал серый, свалявшийся комок пыли; до него она не могла добраться года четыре. Тряпка пошла туго, пыль скаталась плотным валиком и прилипла к пальцам. Светлана выполоскала тряпку, отжала и прошлась ещё раз — уже до самого угла.
Потом поднялась, взяла с тумбочки длинный рожок для обуви, отнесла его в кладовку и задвинула подальше, за коробки с банками.