— А ему, значит, не полагается?
— Андрей — мужчина.
Тётя Наталья тут же несколько раз кивнула, будто именно этого довода всем и не хватало, и теперь всё наконец стало на свои места.
Галина Павловна выдержала паузу, потом произнесла спокойно, почти без выражения, словно эту фразу давно прокручивала в голове:
— Тогда слушай. Не поможешь — я переберусь к Андрею и Диане. Они квартиру продадут, заберут меня с собой в Черкассы. И всё, Светлана. Больше ты меня не увидишь. Потом уже на кладбище приедешь разговаривать.
Светлана молча взяла со стола свой лист. Сложила его вчетверо по старым заломам и убрала в сумку. Поднялась, придерживаясь рукой за спинку стула.
— Спасибо, что позвали, тётя Наталья.
— Ты куда собралась? — всполошилась мать. — Мы ещё не закончили.
— Закончили.
В автобусе Светлана вдруг вспомнила, как почти год назад соседка Валентина с четвёртого этажа остановила её у подъезда и спросила: «Свет, а твоя мама зачем с Андреем к нотариусу ездила?» Тогда Светлана только махнула рукой. Не стала уточнять. Не захотела лезть в это.
Вечером ей пришло сообщение от Дианы. Длинное, аккуратное, без единой опечатки — сразу было видно, что текст набирали не впопыхах.
«Светлана Витальевна, добрый вечер. Ставим вас в известность: поскольку вы отказались участвовать в решении семейного вопроса, нам придётся искать средства своими силами. Галина Павловна оформляет кредит на своё имя. Ответственность за возможное ухудшение её здоровья в дальнейшем ложится на вас».
Светлана перечитала сообщение дважды. Второй раз — не из-за смысла, а чтобы запомнить, как именно это было сформулировано.
Отвечать она не стала. В понедельник после смены зашла в банк и попросила подготовить выписку по счёту за одиннадцать лет. Сотрудница за стеклянной перегородкой удивлённо переспросила, точно ли нужен такой срок, потому что обычно берут максимум за три года.
— За одиннадцать, — повторила Светлана.
Документы выдали в пятницу. Стопка получилась толщиной почти в палец. Дома Светлана села за кухонный стол, достала жёлтый маркер, который Полина забыла у неё ещё позапрошлым летом, и начала вести им по строкам. Перевод Галине Павловне. Перевод Галине Павловне. Пятое число. Снова пятое. И опять пятое. Сначала по 1 200 грн. Потом по 2 000 грн. Последние четыре года — по 3 200 грн каждый месяц. Аптека на Центральной. Магазин сантехники. Мебельный салон — 31 200 грн, кухня.
Она считала на калькуляторе в телефоне. Потом сбросила результат и пересчитала заново, потому что первой цифре не поверила.
385 920 грн.
И это только то, что проходило через карту.
В субботу Светлана приехала к матери, положила распечатанную пачку на клеёнку и сразу пошла в прихожую обуваться.
— Это ещё что такое? — донёсся из кухни голос Галины Павловны.
Светлана застегнула кроссовки, выпрямилась и, не оборачиваясь, вышла за дверь.
Второй такой же комплект она опустила в почтовый ящик тёти Натальи. Звонить не стала.
Мать набрала её уже вечером.
— Ты решила меня этим упрекнуть?
— Я тебе ничего не сказала.
— Вот именно! Ничего! Лучше бы накричала по-человечески!
Второго июня в семь утра Светлану увозили на каталке. Последнее, что она успела заметить в больничном коридоре, — Полину в синей одноразовой шапочке, надетой швом вперёд и задом наперёд.
Полина приехала из Сум всего на четыре дня, Марка оставила с мужем. Она сидела у матери в палате, чистила яблоки тонкой спиралью и рассказывала, что в их подъезде наконец поставили новую входную дверь, только домофон всё равно работает через раз.
Соседкой Светланы была Алла Викторовна, шестьдесят восемь лет, из Житомира. Её прооперировали на сутки раньше, и она уже пыталась ходить.
— Первые сутки просто выдержи, — наставляла она. — На вторые тебе дадут ходунки, и будешь заново учиться шагать. Словно маленькая.
Так и получилось. На второй день Светлана прошла шесть метров до двери, столько же обратно и опустилась на кровать мокрая, будто её облили водой.
От Веры пришло сообщение: «Свет, твои смены закрыли до конца месяца, девочки всё разобрали между собой. О работе не думай».
Мать позвонила только один раз — на пятый день.
— Света, ты где? Я к тебе заходила, дверь закрыта, соседка говорит, что не видела тебя.
— Я в Полтаве.
— И что ты там делаешь?
— Лежу.
— Ну лежи.
И связь оборвалась.
В тот вечер Полина долго сидела на банкетке в коридоре и молчала. Потом тихо спросила:
— Мам, а если бы ты всё-таки дала восемьдесят тысяч? Не двести, а хотя бы восемьдесят.
— Тогда я сейчас лежала бы дома и ждала осени. Или уже следующей осени.
— Зато бабушка не брала бы кредит.
— Не брала бы.
Больше Светлана ничего не добавила. Полина тоже.
Выписали её двенадцатого. Сначала костыли, потом трость. Первую неделю дома Светлана спала на диване, потому что, чтобы добраться до кровати, нужно было обходить стол, а сил на этот маршрут не хватало.
Тётя Наталья позвонила в июле, в обед.
— Светлана, это ты мне выписку прислала?
— Не присылала. Я в ящик положила.
— Я вот почему звоню. Галя мне в двадцать четвёртом сказала, что квартиру оформит пополам. Что вам с Андреем будет поровну. Я сама её к нотариусу возила, в машине сидела, ждала.
Светлана молчала.
— Она меня обманула, — сказала тётя Наталья. — Меня. В мои годы.
— Тётя Наталья, вам семьдесят девять.
— Не перебивай. — Она ненадолго замолчала. — Я тебе так скажу: всё равно ты неправа. Мать есть мать. Но чтобы мне прямо в глаза лгать — такого я понять не могу.