— Подавай заявления куда считаешь нужным, хоть во все инстанции сразу, — продолжила Ольга, спокойно глядя на разъярённого брата. — Только результата это не даст. Деньги, которые мне передали родители, поступили на мой банковский счёт с указанным назначением платежа. Кроме того, дарение было оформлено у нотариуса, официально и на моё имя. А эта квартира куплена не за их счёт целиком, а в ипотеку. Платежи я вносила сама, со своей официальной зарплаты, и каждая выписка из банка это подтверждает. Так что претендовать тебе здесь не на что. Ни на комнату, ни на угол, ни на один метр.
До Артёма, похоже, наконец дошло: надавить на сестру законом он не сможет. А прежний способ — вызвать жалость, чувство вины или страх — больше не срабатывал. От этого его словно перекосило. Он резко развернулся, прошёлся по маленькой кухне, едва не задев табуретку, и начал размахивать руками, выплёскивая всё раздражение, которое копил последние минуты.
— Да подавись ты этой своей квартирой! — выкрикнул он, уже отступая к коридору. — Сиди тут одна, стереги свои стены, как сокровища! Ни семьи, ни детей, ни нормальной жизни — только документы, счета и банковские бумажки! Жадная ты, вот кто! И никакая ты мне больше не сестра. Поняла? Не хочу тебя знать. Живи в своём одиночестве и радуйся, что родного брата выгнала за порог!
По дороге он задел плечом куртку, висевшую на крючке, и та соскользнула на пол. Артём даже не остановился. В прихожей послышалось сердитое сопение, шорох обуви, резкие движения. Потом щёлкнул замок, дверь распахнулась и через секунду с таким грохотом захлопнулась, что в стенах будто прошла короткая дрожь.
Ольга осталась стоять на месте. Она не бросилась следом, не крикнула ему вдогонку, не стала оправдываться. Просто смотрела в сторону коридора, пока последние звуки его шагов не растворились за дверью.
После его ухода квартира вдруг наполнилась тишиной. Не пустой и давящей, как бывало раньше после скандалов, а плотной, почти ощутимой. Ольга вернулась к столу, взяла тарелку, из которой только что ел Артём, и поставила её под струю тёплой воды. На белом фарфоре оставались следы жирного соуса. Она выдавила на губку немного средства и стала неторопливо отмывать посуду, круг за кругом стирая остатки чужого присутствия.
И странное дело — внутри не было привычного кома в груди. Не было мучительного стыда, который раньше заставлял её первой звонить, извиняться, уступать, лишь бы «сохранить семью». Не было и сожаления. Наоборот, с каждой минутой становилось легче. Будто вместе с этой тарелкой она отмывала не кухню, а собственную жизнь от навязанной вины, упрёков и бесконечных требований.
Ольга вытерла посуду полотенцем, поставила её в сушилку и медленно прошла к входной двери. Проверила замок, затем подняла верхнюю задвижку — ту самую, ключ от которой был только у неё.
Она задержала ладонь на двери и тихо выдохнула.
Теперь это был её дом. Её пространство. И больше никто не имел права врываться сюда, кричать, требовать и распоряжаться тем, что она заработала сама.
