— Увидите, — шептались за заборами, — теперь, как своего родит, приёмного назад отвезёт.
— Да бросьте вы, Наталья не такая, — возражали другие. — Сердечная она, добрая.
— Все добрые, пока родной крови рядом нет, — отвечали им. — А появится свой ребёнок — чужой сразу лишним станет.
Слова эти всё равно долетали до Натальи. То в очереди на почте услышит, то в лавке, то возле колодца, где женщины воду набирали и языками мололи. Поначалу ей было больно до слёз. Потом внутри поднималась злость. А спустя время она будто окаменела к этим пересудам и перестала подавать виду.
Но однажды Илья вернулся со двора притихший, долго мялся у порога, а потом спросил:
— Мам, а «чужой» — это как?
У Натальи сердце словно провалилось.
— Кто тебе такое сказал?
— Тётя Галина. Она говорила, что я тебе не родной, а теперь у тебя свой будет.
Наталья опустилась перед ним на корточки, крепко, но осторожно взяла за плечи и посмотрела прямо в глаза.
— Запомни, Илюша. Ты мой сын. Мой. И таким останешься всегда, что бы кто ни болтал. Слышишь?
— Слышу, — кивнул он.
Но во взгляде у четырёхлетнего мальчика стоял такой страх, будто он за один день стал взрослым.
В ту ночь Наталья почти не сомкнула глаз. Лежала, слушала дыхание ребёнка и всё повторяла про себя чужие мерзкие слова. А наутро пошла к Галине.
Говорила она тихо, без крика, но от этого становилось ещё страшнее:
— Галина, если ты ещё раз скажешь моему сыну хоть слово в таком духе, я тебе сама рот закрою. И волосы по одной пряди повыдёргиваю. Поняла меня?
Галина побелела, закивала часто-часто и больше к Илье с подобными разговорами не лезла.
Однако деревню не заставишь молчать сразу. Перешёптывались всё равно — тише, осторожнее, за спиной. Наталья слышала. Терпела. Она понимала: не словами надо отвечать, а жизнью. Время само покажет, кто прав.
Девочка появилась на свет под конец августа. Крепкая, румяная, здоровенькая — три с половиной килограмма счастья. Сергей ходил по больничному коридору сияющий, словно солнце в окно внесли. Наталья, ещё бледная и слабая после родов, прижимала малышку к груди и плакала уже совсем другими слезами.
— Полиночка, — едва слышно прошептала она. — Полина Сергеевна…
На следующий день Сергей привёз Илью в больницу. Мальчика пришлось поднять на руки: сам он до окна палаты не дотягивался. Он смотрел на маленький свёрток у мамы на руках настороженно, с огромным любопытством.
— Это твоя сестрёнка, — сказала Наталья. — Полина. Будешь её беречь?
— Буду, — очень серьёзно ответил Илья. — Я же сильный.
— Знаю, — улыбнулась она. — Ты мой самый главный защитник.
И тогда Илья впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему — широко, открыто, без тени прежнего испуга.
А село всё ждало. Ждали, когда Наталья начнёт различать детей: одного называть своим, другого — приёмным. Ждали, что Илью станут отодвигать в сторону, а маленькую Полину — носить на руках и баловать. Ждали, что старшему достанется строгость, а младшей — вся нежность.
Прошёл месяц. Потом второй. Потом полгода. Потом год.
Не дождались.
Наталья поднималась затемно. Сначала — к Полине: покормить, переодеть, укачать. Потом — к Илье: разбудить, умыть, собрать в садик. Еду ставила на стол одну для всех, без деления на «этому получше, а этому как придётся». Одежду покупала обоим — поровну и с одинаковой заботой. Вечерами читала книжки сразу двум детям: Илья устраивался с одного бока, Полина — с другого.
Когда Полина температурила, Наталья сидела над ней ночами. Когда Илья свалился с велосипеда и разбил коленку, она неслась к нему через всё село так, будто от этого зависела её собственная жизнь.
И как-то Сергей, долго наблюдавший за ней, тихо спросил:
— Наташ, а ты правда любишь их одинаково?