Туда Ирина ещё успевала добежать, если уходила из офиса ровно в пять. А Дарья за всё это время появлялась у отца сколько? Пару раз? Один — на его день рождения, второй — на юбилей.
— Не надо подсчитывать, Ирочка, — тихо произнесла мать. — Такие вещи считать некрасиво.
Некрасиво. Таблетки отца — некрасиво. Последние бессонные ночи, когда он звал именно её, а не жену, — тоже, выходит, некрасиво. Всё, что Ирина тащила на себе годами, вдруг стало мелочным бухгалтерским подсчётом.
Антон вошёл в комнату как раз на этих словах. Обычно он держался сдержанно, почти никогда не вмешивался в семейные разговоры, но, похоже, и у него предел был исчерпан.
— Некрасиво? — переспросил он глухо. — Ваша дочь четыре года вытягивала больного человека, одна занималась врачами, лекарствами, анализами, а в итоге получает какой-то сарай в Кагарлыке? Это, по-вашему, красиво?
— Антон, — Ирина слегка дотронулась до его руки, будто пыталась остановить.
— Нет, — отрезал он. — Мы будем это оспаривать. Завещание переписали меньше года назад. Я подниму документы, найду свидетелей, проверю всё до последней подписи.
— Вы ничего не сделаете, — мать даже голоса не повысила. — И результата не добьётесь.
Она произнесла это так буднично, словно сообщила, что за окном начался дождь.
И именно в эту секунду Ирина вдруг поняла то, чего раньше не замечала. Мать вовсе не оправдывалась и не защищалась. Она просто ставила их перед фактом. Ровно, спокойно, почти скучающе. Так разговаривают люди, которые давно просчитали чужие реакции и заранее знают, чем всё закончится.
В машине Ирина не сказала ни слова. Всю дорогу смотрела в боковое стекло, не различая улиц. Ночью она лежала без сна и следила, как жёлтое пятно от фонаря медленно сдвигается по потолку. Антон рядом дышал глубоко и ровно, как всегда.
Мать меня продала.
Слово было глупое, детское, почти стыдное. Продала. Хотя, если честно, она просто юридически закрепила то, что происходило всю Ирину жизнь. На десятый день рождения Дарье купили велосипед, Ирине — книгу. На выпускной Дарье подарили часы, Ирине сказали: «Ты же у нас самостоятельная». Дарья разбила бабушкин сервиз — «ну она ведь не специально». Ирина не прошла на олимпиаду — «мы думали, ты справишься лучше». Годами она ждала, что однажды эта вечная раздача закончится и ей тоже достанется хоть немного честности.
Не досталось.
Юрист оказался человеком немногословным — видимо, именно так и должны разговаривать специалисты с такими расценками. Основания для иска есть. Свидетели среди соседей найдутся. Вероятность — примерно сорок процентов. Дальше суд, экспертизы, опросы, запросы, месяцы ожидания. Антон уже составил и распечатал перечень вопросов.
Ирина смотрела на аккуратные строки, но думала совсем не о них. Ей вспоминался отец в последний год: как он сидел на кухне, молчал и смотрел на неё тем самым виноватым взглядом. Постоянным, усталым, будто просил прощения за что-то, что так и не решился назвать. Судиться с матерью — значит вынести этот взгляд на бумагу. Вписать его в протокол. Отдать чужим людям на чтение и обсуждение.
— Я не буду подавать в суд, — сказала она утром.
Антон резко поднял голову.
— Ты просто испугалась.
— Да, — ответила Ирина. — Но не суда.
Она боялась другого: что, даже выиграв, окончательно превратится в человека, у которого вместо семьи останется папка с копиями, справками и печатями. Хотя какая там семья. Семьи давно не было. Была только привычка считать её семьёй.
И всё же к матери она поехала. В последний раз. Мириться было не с чем, прощать — тоже, но понять механизм этой жестокости ей было необходимо.
Дверь открыла Дарья — босая, в домашней футболке, с маской на волосах. По всему было видно: она не гостит, она уже устраивается здесь прочно и надолго.
— О, мам, посмотри, кто пришёл, — протянула она через плечо. — Приехала права качать?
На кухне Наталья Сергеевна нарезала огурец. Медленно, ровными кружочками, с таким вниманием, будто ничего важнее этого сейчас не существовало.
— Мам, давай без спектакля, — Ирина остановилась у стола. — Объясни мне одну вещь. Одной фразой. Почему квартира досталась ей?