— Потому что Дарья слабее, — Наталья Сергеевна даже не обернулась. — А ты сильная. Ты из любой ситуации выберешься.
И именно в эту секунду — не там, где зачитывали завещание, а здесь, возле кухонного стола и доски с огурцами, — внутри Ирины что-то окончательно оборвалось. Без крика, без взрыва. Просто щёлкнуло, как перегоревшая лампа, и стало темно.
Сильная. Вот, значит, и весь ответ. Всю жизнь тебя можно отодвигать в сторону только потому, что ты научилась не падать.
— Ясно, — тихо произнесла Ирина. — То есть сильная. Хорошо.
В коридоре она стала натягивать сапоги. Из комнаты Дарья выкрикивала что-то про нахлебников, которым лишь бы урвать чужое. Ирина выпрямилась, посмотрела на сестру — тощую, нервную, с обкусанными почти до крови ногтями — и вдруг с удивлением поняла: злости нет. Жалости тоже. Внутри было пусто. Совершенно ровно и чисто.
— Дарья, — сказала она. — Квартира на Печерске достанется не маме и не мне. Она достанется тебе. Полностью. И когда ты её проешь — а ты проешь, потому что у тебя деньги всегда исчезают неизвестно куда, — рядом уже никого не окажется. Запомни сегодняшний день.
— Это ты сейчас пугаешь меня?
— Нет. Просто говорю, как будет.
Она вышла и притворила дверь. Уже на площадке услышала, как мать бросила ей вслед:
— После всего, что мы для тебя сделали! Совести у тебя нет!
Ирина остановилась, повернулась к двери.
— Что именно вы сделали, мам? Назови хоть одно. Конкретно.
Ответа не последовало. Через мгновение дверь резко захлопнулась — так хлопают, когда сказать нечего.
…Дача встретила их затхлым холодом, запахом влажных стен и давно не проветриваемых комнат. Антон ковырял замок стамеской, сердито бормоча про «гениальную инженерную мысль прошлого века». Ирина тем временем прошлась по дому: три тесные комнатушки, та же посуда, что стояла здесь шесть лет назад, на веранде — окурки. Похоже, кто-то сюда всё-таки забирался.
Первую неделю Антон разбирал старую обшивку потолка в гостиной, а Ирина красила оконные рамы. Она работала почти не разговаривая, с наушниками в ушах, и впервые за долгие недели спала без снотворного и тревожных пробуждений. Оказалось, обычная усталость действует лучше любых лекарств.
Отцовские записи она нашла на второй неделе. Обычная тетрадь в клетку лежала в комоде, под аккуратно сложенным бельём. Отец писал нечасто, неровным, тяжёлым почерком: про давление, про погоду, про мелочи. И про неё.
«Ирина снова приезжала. Привезла таблетки и какие-то невероятные огурцы — не понимаю, где она в ноябре такие находит. Наталья даже не поинтересовалась, как я себя чувствую. Смотреть на это больно. Хотел бы быть смелее».
«Моя старшая — самый крепкий человек из всех, кого я знаю. Жаль, что она сама этого не видит. И жаль, что я не сказал ей это при жизни».
Ирина читала эти строки по вечерам на кухне и плакала так, как не плакала даже на похоронах. Без рыданий, без звука. Просто слёзы текли и текли, будто в ней прорвало какую-то плотину.
А на третьей неделе она заметила странность: в тетради не хватало страниц. Примерно посередине три листа были удалены очень аккуратно — не выдраны, а срезаны у самого корешка, по линии сгиба, чем-то острым.
Кто это сделал? Отец? Или кто-то другой? И зачем?
Она перечитала оставшееся три раза подряд. Запись обрывалась на фразе: «Наталья говорит, что нужно заранее всё переоформить, я не хочу об этом думать, но она не отстаёт». После этого — пустота.
Ирина долго сидела над раскрытой тетрадью, пока наконец не поняла: молчать об этом больше нельзя.