Когда Ирина всё-таки дала тетрадь Антону, он не стал сразу задавать вопросов. Просто пролистал страницы, задержался взглядом на месте, где были аккуратно срезаны листы, и надолго замолчал. Потом произнёс негромко:
— Покажи это юристу. Не для суда. Просто чтобы он был в курсе.
Ирина так и сделала. Юрист долго вертел тетрадь в руках, рассматривал срез у корешка, хмурился. Сказал честно: как доказательство это почти ничего не значит. Но после этих слов смотрел он уже иначе.
— Если хотите, я могу направить официальный запрос в реестр и уточнить, когда в последний раз менялось завещание.
Она кивнула.
Запрос отправили в последних числах мая. Ответ пришёл только ближе к концу июня. В документе значилось: последняя редакция завещания была оформлена девятого марта.
А в больницу отец попал одиннадцатого. С воспалением лёгких. Спустя двое суток после подписи.
Ирина сидела над листом с ответом и так долго смотрела на даты, что цифры поплыли перед глазами. И вдруг всплыло то самое воспоминание: мать тогда открыла дверь ещё до того, как Ирина успела нажать на звонок. Будто стояла рядом и ждала.
Теперь стало ясно — чего именно.
Конечно, совпадение. Обычная случайность. Такое ведь бывает.
Бывает?
Дальше Ирина эту мысль не раскручивала. С юридической точки зрения дорога упиралась в глухую стену — она это понимала. Но внутри с того дня появилась холодная, спокойная уверенность. Не громкая, не истеричная, а именно ясная. И обсуждать её Ирина была готова только с Антоном.
Летом Дарья два раза появлялась у них на даче. В первый раз пришла поздно вечером, без предисловий, сказала лишь, что ей негде переночевать. Её пустили. Она легла на диване в гостиной, а утром исчезла, даже толком не попрощавшись.
Во второй раз Дарья просто остановилась у калитки. Стояла молча и смотрела на новый дом — долго, минут десять, не меньше. Потом развернулась и пошла обратно по дороге. Ирина видела всё это из кухонного окна. Дверь она не открыла.
В октябре позвонила Наталья Сергеевна.
— Ирочка…
— Я слушаю.
— Дарья квартиру продала. Влезла в какую-то инвестиционную схему, биржа там, какие-то мужчины… Её обманули. Она теперь без жилья, понимаешь? И денег нет.
— И поэтому вы звоните мне?
— Помоги ей. Она же тебе сестра. Нельзя бросать родного человека в беде.
— Нет.
— Как это — нет?
— Именно так. Нет. Я ещё в апреле сказала, что вышла из этой истории. И возвращаться не собираюсь. Всего доброго.
Ирина отключила звонок и вышла на веранду. Антон возился у мангала — того самого, который они собирали своими руками по видео из интернета три вечера подряд. От углей тянуло дымом, из сада пахло поздними яблоками.
— Наталья Сергеевна? — спросил он, не оборачиваясь.
— Она.
— Что хотела?
— Ничего нового.
— Понятно.
— Правда, Антон. Всё. На этом всё.
Он только кивнул. У него это получалось как-то особенно правильно: без расспросов, без давления, без попытки вытащить из неё лишние слова. Через минуту он принёс ей чашку чая и сел рядом, плечом к плечу.
К февралю пришли настоящие морозы. Под склоном темнел лес, голые ветви чернели на фоне снега. Под ногами хрустело так, как никогда не хрустит в городе. В детстве Ирина считала этот звук самым прекрасным на свете, потом на много лет забыла о нём, а теперь каждый вечер будто заново училась слышать.
Она не простила ни мать, ни сестру. И не собиралась заставлять себя прощать. Боль никуда не делась, просто перестала управлять её жизнью. Где-то в Киеве Наталья Сергеевна, возможно, рассказывала соседкам, какая у неё бессердечная дочь. Пусть рассказывает.
Ирина ставила кружку на перила, смотрела, как над крышей медленно поднимается дым, и думала о тетради отца. Она лежала у неё в ящике, под пакетиками с семенами. Три страницы, аккуратно срезанные у корешка. И человек, который всё же успел сказать ей самое важное.
Пусть письменно. Пусть слишком поздно.
Но успел.