Телефон Виталия остался на кухонном столе, когда на экран пришло уведомление о переводе — восемь тысяч восемьсот гривен. Почти сразу следом раздался звонок от Константина.
— Виталь, я тут вернул тебе за наши старые посиделки, — сказал он. — Прикинул примерно, сколько за всё время набежало.
Виталий тут же включил громкую связь и поспешил заявить, что никаких денег обратно ему не нужно. Но Константин вдруг оказался непривычно настойчивым.
— Наталья сказала, что у вас из-за этого дома напряжение. Я, честно, был уверен, что для тебя такие суммы вообще ничего не значат.
Виталий резко отключил громкую связь и ушёл на балкон. Вернулся минут через пять. Лицо у него было каменным, а пальцы, сжимавшие телефон, побелели от напряжения.
К обеду поступили ещё два перевода. В итоге друзья перечислили ему почти двенадцать тысяч гривен.
— Ну вот, — тихо сказала я. — Хотя бы часть вопроса теперь закрыта.
Виталий промолчал. А спустя пару минут я услышала одно за другим несколько коротких уведомлений.
Он переводил деньги назад.
— Ты что делаешь? Зачем возвращаешь? — не выдержала я.
Он даже не посмотрел в мою сторону.
— Мне подачки не нужны.
В этот момент во мне окончательно что-то оборвалось. Последнее желание объяснять его поступки усталостью, привычкой или неловкостью исчезло без следа.
— Деньги от друзей для тебя унизительны, — произнесла я. — А то, что я месяцами ужималась и отказывала себе в самом необходимом, почему-то было нормально.
Виталий раздражённо бросил, что просто хотел оставаться нормальным другом. Только теперь я слишком хорошо понимала, сколько стоила эта его «нормальность» — и почему-то платила за неё именно я.
— Оставайся каким угодно другом, — ответила я. — Но за этот образ теперь расплачивайся сам.
И впервые за всё время Виталий не стал возражать.
Прошёл почти месяц. К прежнему общему бюджету мы так и не вернулись.
Виталий по-прежнему виделся с друзьями, ходил с ними в кафе и рестораны, но траты вдруг стали куда скромнее. Заказы без лишнего размаха, никаких показательных жестов за весь стол, а чаевые неожиданно уменьшились до обычных десяти-пятнадцати процентов.
Однажды вечером он вернулся домой с коробкой в руках и молча поставил её передо мной.
— Это тебе.
Я открыла крышку. Внутри лежали дорогие кроссовки. Именно такие, о которых я раньше говорила, только тогда Виталий назвал их бессмысленной тратой. Теперь же он выбрал модель почти в два раза дороже.
— Я уже купила себе обувь, — сказала я и кивнула на пару новых кроссовок у двери.
Он несколько секунд смотрел на них, будто не сразу понял смысл моих слов.
— Ты могла мне сказать.
— Зачем? — спокойно спросила я. — Я купила их на свои деньги.
Виталий сел напротив. Долго молчал, потом устало произнёс:
— И сколько ещё ты собираешься меня наказывать?
— Я тебя не наказываю, — ответила я. — Я просто больше не собираюсь экономить на себе ради того, чтобы ты выглядел щедрым перед чужими людьми.
Он предложил снова объединить наши счета. Я отказалась.
Мы продолжали жить вместе. Готовили ужины, выбирали фильмы по вечерам, обсуждали планы, решали бытовые вопросы. Но теперь граница стала ясной: вот общие расходы семьи, а вот личное желание произвести впечатление на окружающих.
И самым болезненным оказались вовсе не деньги. После разделения бюджета я впервые увидела, как много в нашем браке держалось на простой и удобной схеме: экономить должна была я.
А Виталий, кажется, впервые понял другое. Когда восхищение друзей приходится оплачивать только из собственного кошелька, желание быть самым щедрым человеком за столом почему-то очень быстро уменьшается.