Потом Валерия сама, между делом, проговорилась: мол, и не собиралась тогда ничего оплачивать, просто «так вышло». Я промолчала. Не стала устраивать сцену, не стала требовать объяснений. Только внутри у меня будто щёлкнуло: для Валерии мои деньги давно перестали быть долгом. В её голове это уже были её деньги, просто почему-то временно хранились у меня.
Я двадцать лет работаю по чужим домам. Хожу к старикам, к больным, к тем, кто прикован к постели и считает пенсию по дням, чтобы хватило на лекарства и хлеб. Я знаю цену каждой гривне. И людей, которые берут, а возвращать не собираются, тоже научилась распознавать почти сразу. У таких всегда мягкая улыбка, ласковый голос и одно любимое слово: «свои».
А за столом Валерия тем временем сияла, будто ничего в жизни не случалось. Наливала гостям, смеялась громче всех, то и дело трогала свёкра за плечо, говорила ему какие-то нежности. Григорий Ильич сидел довольный, растроганный. Семьдесят лет всё-таки. Родня собралась, стол накрыт, на подарок общий конверт приготовлен. С виду — настоящий семейный праздник.
— За папу, — Валерия подняла рюмку и широко улыбнулась. — Чтобы до ста лет жил и нас, бестолковых, ещё долго терпел.
Все потянулись чокаться. Я тоже подняла бокал. О конверте в тот момент даже не вспоминала. В моей памяти он всё ещё лежал там, где я оставила его утром: на серванте, под тяжёлой вазой. А то, что во время телефонного звонка я машинально сунула его в сумку, у меня совершенно вылетело из головы. Вот с этого, собственно, всё и началось.
— Где конверт?
— Какой ещё конверт? — Валерия, стоявшая у раковины, повернулась ко мне через плечо.
— Тот, что с деньгами. На подарок. Он был на серванте, под вазой.
Ваза стояла как стояла. Только под ней ничего не было. Я приподняла её, сдвинула салфетку, даже заглянула за сервант, будто конверт мог сам туда провалиться. Пусто. Потом бросилась к своей сумке, расстегнула наружный карман, где иногда держу мелочь и чеки. И там — ничего.
За столом разом стихли разговоры. Двенадцать человек, кажется, одновременно перестали жевать.
— Ирин, может, ты его куда-то переложила? — крикнул Сергей с балкона.
— Никуда я его не перекладывала. Он лежал на серванте.
Я медленно оглядела кухню. И сама не заметила, как взгляд остановился на Валерии. Она весь вечер крутилась возле этого серванта: то салфетки брала, то вазу переставляла, чтобы тарелки влезли, то ещё что-то там поправляла. Один раз я точно видела, как она возилась прямо под вазой. Остальные сидели за столом. Ходила туда только она.
— Валерия, ты ведь весь день возле серванта вертелась.
Она застыла с мокрым полотенцем в руках. Сначала будто не поняла. Потом лицо у неё изменилось.
— Ты сейчас что сказала? — голос у неё стал тоньше и выше. — Ты меня в чём обвиняешь? При отце? На его юбилее?
— Я не обвиняю. Я спрашиваю. Ты была рядом, а конверт исчез.
— Люди! — Валерия резко вскинула руки и обернулась к столу, выискивая взгляды, сочувствие, защиту. — Вы это слышали? Она уже меня воровкой сделала! Родную сестру мужа!
— Да никто тебя в воровки не записывает, — осторожно вмешалась тётя Тамара. — Ирин, может, правда куда-то сунула и забыла? Поищи спокойно.
— Я уже искала, — сказала я жёстко. — Он был под вазой. Теперь его нет.
— Может, сквозняком унесло, — кто-то попытался пошутить, но смешок вышел короткий, испуганный, и никто его не поддержал.
Валерия стояла посреди кухни, и я уже видела, как у неё на глазах появляется та самая слеза. Не настоящая, не от боли, а удобная — та, что возникает ровно в момент, когда нужно перевернуть ситуацию и стать жертвой. Эту слезу я знала слишком хорошо. Два года наблюдала.
Сейчас я понимаю: надо было остановиться. Сделать вдох, проверить всё ещё раз, уйти в комнату, открыть сумку спокойно. Но тогда во мне будто что-то сорвалось. Все эти два года мелких долгов, улыбок, обидных фраз про «мы же не чужие» вдруг поднялись разом. Я так устала быть человеком, которому стыдно требовать своё, что решила: вот он, момент, наконец-то всё стало очевидно.
Я достала телефон.
— Значит, так. Если по-хорошему конверт не находится, я звоню в полицию. Пусть разбираются. Тридцать две тысячи гривен — это не мелочь.
— Ирина! — Сергей почти ворвался с балкона. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Какая полиция? Это же семья!
— Именно, — ответила я. — В семье воровать ещё позорнее.
Я нажала вызов. Пока в трубке шли гудки, за столом стояла такая тишина, что слышно было, как капает вода из крана. Валерия побледнела, прижала полотенце к груди и смотрела на меня так, словно я достала не телефон, а нож. Григорий Ильич поднялся со своего места во главе стола.
— Так, всем помолчать, — устало, но твёрдо сказал он. — Ирина, ты уверена?
— Уверена, Григорий Ильич.
Дежурный ответил почти сразу. Я объяснила: пропала крупная сумма, семейное застолье, есть человек, которого я подозреваю. Меня выслушали внимательно, а потом сказали совсем не то, на что я рассчитывала: наряд по такому поводу сразу не отправляют, потому что кражу в квартире среди родственников на месте они не устанавливают.