Нужно, объяснили мне, утром прийти и написать заявление участковому инспектору, если сумма так и не обнаружится. А сейчас, добавили сухо, никто не поедет перетряхивать карманы вашим родственникам за праздничным столом.
Я медленно опустила телефон на стол. В кухне стало так тихо, что слышно было, как где-то в коридоре тикают часы. Григорий Ильич, уставший и будто сразу постаревший, произнёс:
— Проверь ещё. Нормально проверь. Сумку всю вытряхни, до последнего кармана.
Я послушно села, поставила сумку себе на колени и раскрыла главный отсек — тот самый, где обычно лежали документы, салфетки и валидол для свёкра, который я всегда возила с собой на всякий случай. Потянулась за пластинкой таблеток.
И в этот момент пальцы упёрлись во что-то плотное.
За паспортом, прижатый к стенке отделения, лежал конверт. Тот самый. Узнаваемый, белый, с Сергеевой надписью: «Папе на 70». И память в одну секунду вернула мне всё: как я держала его перед застольем, как зазвонил телефон, как я, чтобы освободить руку, сунула конверт глубже, к документам, и как уже через миг напрочь забыла о нём, потому что на линии была срочная рабочая проблема.
Я сидела с конвертом в руках и не знала, куда смотреть. Над столом словно повис густой, липкий воздух. Двенадцать пар глаз сначала уставились на мою находку, потом метнулись к Валерии, потом снова вернулись ко мне. И в каждом взгляде читалось одно и то же: обвинила. При всех опозорила. Полицию подняла. А деньги всё это время были у неё самой.
— Нашёлся, — выдавила я, и собственный голос показался мне чужим.
Молчание стало уже не прежним — не испуганным, а тяжёлым, осуждающим. Валерия медленно опустилась обратно на стул, будто у неё подкосились ноги, и по её щекам потекли слёзы. В ту секунду они, кажется, были настоящими.
— Извинись, — негромко сказал Сергей. — Просто попроси у Валерии прощения, и закроем тему.
И вроде бы это был единственный разумный выход. Одно короткое слово — и вечер, пусть криво, пусть с трещиной, но можно было бы склеить. Сказать: «Прости, Валерия, я ошиблась». Все ждали именно этого. Я уже почти открыла рот.
Но меня остановил её телефон.
Валерия всё ещё всхлипывала, но камера уже была направлена на меня. Одной рукой она промакивала глаза, другой крепко держала смартфон. И как только поняла, что картинка получается удачной, слёзы у неё словно мгновенно подсохли.
— Повтори, — сказала она уже куда увереннее. — Только в камеру. Скажи, что обозвала меня воровкой. Пусть весь семейный чат увидит.
— А что не так? — Валерия поднялась, прошла вдоль стола и начала показывать экран то одним, то другим. — Пусть все знают, кто тут кого унижает. Я хочу извинений. Не шёпотом под нос, а по-настоящему. Так же при всех, как ты меня обвиняла. Вот при всех и проси прощения.
Она явно почувствовала вкус происходящего. Слёзы работали на зрителей, зрители — на неё. Тётки заохали, кто-то уже гладил Валерию по плечу, кто-то смотрел на меня так, будто я заразная.
— Бедная девочка, — запричитала тётя Тамара. — На юбилее родного отца такое пережить!
— Я бы после такого вообще разговаривать перестала, — вставила соседка Валерии, которую та непонятно зачем притащила на семейный ужин.
Ещё несколько минут назад все спокойно доедали салаты, и никто не вспоминал, что сама Валерия в тот конверт так ничего и не положила. А теперь у стены виноватой оказалась я. И, если смотреть формально, виноватой я действительно была: обвинила человека, а деньги нашлись в моей собственной сумке.
— Ирин, ну правда, — вмешался Сергей. — Она права. При всех сказала — при всех и извинись. Тебе что, сложно?
— На колени бы её поставить, — проворчала какая-то дальняя родственница. — Совсем стыд потеряла: полицию на сестру вызвать.
Валерия услышала и тут же подхватила:
— И компенсацию тоже. За моральный вред. Меня здесь, при отце, воровкой выставили, я теперь неделю спать не смогу. Тысяч сколько за такое полагается? Ну хотя бы пятнадцать тысяч гривен.
Вот на этих словах внутри меня будто щёлкнул стопор. Как стрелка, дошедшая до края шкалы и упершаяся в ограничитель.
Пятнадцать тысяч гривен. За моральный вред. Женщина, которая два года занимает у меня деньги и не возвращает, теперь предъявляет счёт за то, что я в ней усомнилась. И ещё снимает всё на камеру, чтобы разослать родственникам.
Я повернулась к свёкру.
— Григорий Ильич, вы правда хотите, чтобы я извинилась?
Он ответил честно, без злости, но устало:
— Я хочу, чтобы на моём юбилее не было скандала. Ты оказалась неправа, Ирина. Деньги ведь нашлись у тебя.
— Да, конверт был у меня, — сказала я. — В этом я ошиблась. И сейчас вслух признаю: Валерия его не брала. Конверт лежал в моей сумке. Все это слышали?
Кто-то за столом кивнул.