Валерия с явным удовлетворением повела телефоном по лицам — зафиксировала этот кивок, будто получила нужную улику.
— Ну а теперь на колени, — произнесла она почти мягко. — Проси прощения как следует. И про пятнадцать тысяч не забудь.
На колени я не опустилась.
Я молча потянулась к салфетнице, взяла чистую салфетку, потом ручку — ту самую, которой только что подписывали открытку Григорию Ильичу, — и начала писать. Валерия замерла с телефоном в руке. По её лицу было видно: она не понимает, что я задумала.
— Ты что там выводишь? — спросила она, и голос у неё уже не звучал так уверенно.
— Подсчитываю, — ответила я ровно. — Ты ведь сама сказала: мелочь, кто её считает. Вот я сейчас и посчитаю. Раз уж сегодня у нас принято обсуждать деньги при всех.
Я писала и одновременно называла суммы вслух — спокойно, чётко, чтобы никто за столом не мог сделать вид, будто не расслышал.
— Октябрь — две тысячи гривен. Декабрь — пять тысяч, на репетитора. Февраль — ещё две. Апрель — три тысячи, на маникюр, я тебе потом напоминала, ты должна помнить. Июнь — пять. Август — четыре. Итого двадцать одна тысяча гривен вот такими “мелочами” за два года. Плюс двадцать тысяч прошлой осенью — помнишь, “маме на протез”? Протез так и не появился, зато поездка в Одессу случилась. Я всё записывала в заметки. Профессиональная привычка: у меня каждый подопечный отмечен — кому таблетки купить, кому пенсию занести. И ты там тоже была. Сейчас сложим.
На кухне стало так тихо, что даже приборы перестали звякать. Тётя Тамара, которая ещё минуту назад вздыхала над «бедной девочкой», внезапно нашла что-то крайне интересное в узоре на скатерти. Соседка Валерии плотно сжала губы. Сергей стоял с сигаретой между пальцами, будто забыл, что держит её, и серый пепел осыпался прямо на вымытый пол.
— Сорок одна тысяча гривен, Валерия, — сказала я, поднимая глаза. — Ровно столько ты мне должна. Это на девять тысяч больше той суммы, что лежала в конверте и из-за которой я, идиотка, заподозрила именно тебя.
Валерия открыла рот, но слова застряли. С неё будто разом сошла вся показная уверенность. Телефон в её ладони опустился экраном вниз. Запись она отключила сама — ту самую запись, которую собиралась разослать всей родне.
— Поэтому слушай дальше, — продолжила я. — За то, что сегодня я обвинила тебя напрасно, я извинилась. При всех. И от своих слов не отказываюсь: деньги оказались у меня, ты их не брала. Это правда.
Я застегнула сумку и поднялась со стула.
— Но на колени я не стану. И пятнадцать тысяч гривен “за моральный ущерб” ты от меня не получишь. Потому что за эти два года ты ни разу не сказала: “Прости, Ирина, задержала”. Ни одного раза. Ты брала, отмахивалась и смеялась. А теперь плачешь в камеру и требуешь сверху ещё. Так не бывает. Либо извиняются обе стороны, либо никто. Я своё сказала. Теперь твой черёд.
За столом словно прошла трещина. Григорий Ильич молчал, опустив взгляд на скатерть. Свекровь Надежда всплеснула руками и запричитала:
— Господи, какой стыд… При всей родне, да ещё на семидесятилетии…
— А по-моему, Ирина права, — неожиданно подала голос племянница с дальнего конца стола. — Валерии давно пора было вернуть долг.
— Ты как смеешь! — зашипела на неё какая-то тётка. — При отце человека воровкой выставили!
Сергей стоял посреди кухни, между мной и сестрой, и было видно, что он не понимает, к кому подойти. В итоге не подошёл ни к кому.
Валерия резко схватила телефон, сумочку и вышла, так хлопнув дверью, что в серванте дрогнули бокалы. Следом за ней поднялись ещё двое. Остальные остались — кто потому, что был на моей стороне, а кто просто не хотел уходить с окончательно испорченного юбилея.
Я снова села за стол, достала из сумки валидол и положила перед свёкром. Его я, собственно, и везла.
— С днём рождения, Григорий Ильич, — сказала я тихо.
Он долго смотрел на меня. Но так ничего и не ответил.
Через три дня Валерия перевела мне сорок одну тысячу гривен. Молча. Без сообщения, без “прости, задержала”, без единого объяснения. Просто на экране появилась сумма — ровно та, которую я назвала при всех.
Извинений друг другу мы так и не произнесли. Ни она, ни я. На семейные застолья меня теперь зовут через раз. Сергей так и не смог выбрать между женой и сестрой: то ночует дома, то уезжает к матери.
Григорий Ильич при встрече однажды только бросил:
— Жёстко ты. Хотя и она не подарок.
На этом разговор закончился.
Долг ко мне вернулся. Родня раскололась надвое. А платой за всё стала моя ошибка на тридцать две тысячи гривен — та самая, которую мне ещё не раз припомнят за общим столом.
В семье, где стыдно считать деньги вслух, чаще всего обманутым остаётся тот, кто первым решился назвать сумму.