— Не устраивай трагедию на пустом месте, — холодно бросила Юлия.
Она поднялась со стула, будто разговор уже был решён без меня.
— Я хочу жить нормально.
— Нормально — это когда желания не больше возможностей, — ответил я.
— Не надо меня воспитывать.
— А что, по-твоему, я должен сделать? Влезть в кредит на шестнадцать миллионов гривен, чтобы ты каталась по бутикам?
— Я буду ездить на важные встречи.
— С кем именно?
Юлия скривила губы.
— Какая тебе разница? С мужчинами.
Наталья Юрьевна тут же подала голос:
— Андрей, ты должен понимать: Юлия молодая, эффектная, красивая. Ей надо жить ярко, пока есть молодость.
Я перевёл взгляд на неё.
— А мне чем предлагаете пользоваться?
— Тем, что ты мужчина.
— И что это значит?
— Мужчина обязан содержать жену.
— Я её содержу. Только вам нужна не семья, а бесконечный магазин без кассы.
Юлия подошла так близко, что я почувствовал запах её духов.
— Если ты действительно меня любишь, ты возьмёшь этот кредит.
Внутри у меня вдруг стало тихо. Даже злость куда-то исчезла.
— А если не возьму?
— Тогда ты меня не любишь.
— Понятно.
Я снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула и сказал ровно:
— Собирайте вещи.
Юлия растерянно моргнула.
— Что?
— Езжайте обратно в свою деревню. Этот спектакль мне надоел.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Освободите мою квартиру.
— Андрей, прекрати. Это уже не смешно.
— Я и не пытаюсь шутить.
Наталья Юрьевна поднялась, опираясь рукой о стол.
— Ты не имеешь права выставлять жену и пожилую женщину за дверь.
— На улицу я вас не отправляю. У вас есть дом.
— В деревню? Сейчас? В такой холод? Из Киева? Ты вообще соображаешь, что несёшь?
Юлия неожиданно рассмеялась. Смех был рваный, нервный, почти истеричный.
— Ты правда решил, что я поеду в деревню?
— Мне всё равно, куда ты поедешь. Но здесь ты больше жить не будешь.
— Я никуда не уйду.
— Тогда я позвоню в полицию.
Собирать вещи они начали только глубокой ночью. До этого Юлия обзванивала подруг, рыдала в трубку и рассказывала, что я «выгоняю её вместе с матерью». Наталья Юрьевна тем временем ходила по комнатам, открывала шкафы и складывала в сумки всё подряд, включая то, что ей не принадлежало.
— Это моё, — заявила она, когда я заметил у неё в руках мой дорогой шерстяной плед.
— Нет, не ваше.
— Я им укрывалась.
— Пользоваться вещью и владеть ею — разные вещи.
— Жадный ты. Мелочный.
Юлия запихивала в чемодан косметику, платья, обувь, какие-то коробки. Часть этих вещей я вообще видел впервые.
— Ты сама всё это покупала? — спросил я.
— Да.
— За чей счёт?
Она отвернулась и промолчала. Я не стал добивать вопросом.
В ванной Юлия сняла с полки дорогой фен, который я покупал себе и которым почти не пользовался.
— Фен оставь.
— Он общий.
— Он мой.
— Я тоже им пользовалась.
— Ты всей квартирой пользовалась. Квартира от этого твоей не стала.
Через несколько минут Наталья Юрьевна появилась с коробкой посуды.
— Это я тоже заберу.
— Нет.
— Почему ещё?
— Потому что этот сервиз покупал я.
Я устало провёл ладонью по лицу.
— Вы правда не понимаете таких простых вещей или просто делаете вид?
Наталья Юрьевна поставила коробку на пол с таким видом, будто совершала одолжение.
— Ты ещё пожалеешь, что выгнал нас.
— Сильно сомневаюсь.
— Юлия найдёт себе обеспеченного мужчину.
— Да ради Бога. Пусть хоть в Дубай едет верблюдов доить.
— Она молодая и красивая. А ты останешься один. Нищий и никому не нужный.
Я оглядел комнату. Диван, на котором она спала пять месяцев. Телевизор, почти никогда не выключавшийся. Чашку с засохшим чаем. Вставную медную челюсть на салфетке.
— Лучше одному, чем рядом с кем попало.
Юлия это услышала и резко замолчала.
Когда сумки наконец были собраны, они вызвали такси. Перед уходом Наталья Юрьевна обернулась в дверях и произнесла торжественно:
— Запомни, Андрей: мужчина, который выставляет женщину из дома, счастливым не будет.
Я распахнул дверь шире.
— Всего доброго.
Они вышли на площадку. Юлия ещё долго стояла у лифта, не двигаясь. Потом сказала:
— Ты сам ко мне приползёшь. На коленях.
Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Даже не надейся.
Она ничего не ответила. Я закрыл дверь и дважды провернул ключ. А потом просто опустился на пол в прихожей. Не потому, что был рад. Просто ноги в какой-то момент перестали меня держать.
Первые пару дней я словно не понимал, как существовать одному в собственной квартире. Раньше утро начиналось с голосов на кухне, хлопающих шкафчиков и чужих требований. Теперь вокруг стояла тишина.
Я вставал по будильнику, варил кофе и подолгу сидел у окна. Квартира казалась непривычно просторной, будто из неё вынесли не людей, а постоянный шум.
Под кухонным шкафом я нашёл засохший кусок хлеба. В ящике лежали три нераспечатанные посылки Юлии. В ванной обнаружились пять одинаковых банок крема.
Я выбросил испорченные продукты, вымыл холодильник, протёр полки. Потом передвинул кресло обратно туда, где оно стояло раньше, и поставил у окна свой старый письменный стол.
На стол лёг блокнот с расчётами. Дома я давно не мог нормально работать: то телевизор, то разговоры, то очередная просьба, то скандал. Теперь я открыл ноутбук и за несколько часов доделал проект, который откладывал почти две недели.
На заводе я тоже стал заметно спокойнее.
Однажды Денис присмотрелся ко мне и спросил:
— Ты чего такой довольный ходишь?
— Я?
— Ну да. Раньше вид был такой, будто тебя каждое утро грузовиком переезжают.
— Выставил свою красавицу вместе с её мамой.
Денис усмехнулся.
— Давно пора было.
Юлия звонила несколько раз. Сначала обвиняла меня в жестокости. Потом плакала. Затем кричала, что в деревне невозможно жить, что богатого мужчину она пока не нашла, а в туалете её крыса укусила за мягкое место. Ещё она уронила вставную челюсть в дырку и потом сама её оттуда доставала.
Один раз Юлия сказала почти примирительно:
— Я всё осознала. Давай попробуем сначала.
— Ты работу нашла? — спросил я.
В трубке повисла пауза.
— Я сейчас не про это.
— А я именно про это.
Она зло сбросила вызов.
Потом приходили сообщения. Юлия писала, что в деревне скучно, холодно и нет нормальных магазинов. Наталья Юрьевна жаловалась, что дочь ничего не хочет делать и совсем ей не помогает.
Я прочитал всё это, заблокировал экран и отложил телефон.
В субботу утром я сварил себе кашу, приоткрыл окно и услышал, как во дворе кто-то чистит снег. На кухне было чисто. В раковине стояла одна чашка. На столе лежали мой блокнот, ключи и свежий хлеб.
Я налил чай и сел у окна.
Раньше мне казалось, что счастье — это когда дома тебя кто-то ждёт. Теперь я понял: иногда счастье начинается там, где от тебя перестают требовать невозможного. Где никто не просит островов, дорогих машин и чужой роскошной жизни. Где никто не объясняет, что ты обязан молча терпеть всё только потому, что родился мужчиной.
Я сидел один, слушал, как за стеной гудит лифт, и впервые за долгие месяцы не чувствовал ни тревоги, ни вины. Квартира снова принадлежала мне.
И жизнь — тоже.