— Ты обязана слушаться и помалкивать! Поняла? — Артём произнёс это почти шёпотом, но от его спокойного голоса стало страшнее, чем от крика.
Он стоял так близко, что я чувствовала резкий запах его одеколона. В прихожей у Максима будто разом стало тесно: тумбочка, разбросанные вещи, моя сумка, вывернутая наизнанку, и сын, который держал в руке мои очки и упорно смотрел не на меня, а куда-то себе под ноги.
Из комнаты выглянула трёхлетняя Полина. Она прижимала к себе плюшевого зайца и тихо спросила:
— Бабушка, тебя ругают?
Я уже почти сказала привычное «нет». Так проще. Так всем удобнее. Но Виктория, беременная уже на шестом месяце, вдруг шагнула вперёд, вытащила из рук Артёма мою синюю тетрадь в клеёнчатой обложке и протянула мне.
— Наталья Сергеевна, пойдёмте на кухню. Я воды вам налью.
— Не нужно, — ответила я. — Ботинки Полине оставлю. А сама пойду домой.
А началось всё с обычного гостевого пакета. Бумажного, плотного, с блестящими золотистыми ручками. На кассе за него попросили восемь гривен, и я несколько секунд колебалась: взять простой или этот, нарядный. Всё-таки шла не куда-нибудь, а к сыну, к внучке, поэтому выбрала красивый.
Мы стояли в прихожей у Максима. Из детской доносился возмущённый голос Полины: она всерьёз спорила со своим плюшевым зайцем. На кухне пахло борщом, Виктория гремела тарелками, а Максим пытался стащить с меня шарф.
— Мам, проходи уже. Полина с утра спрашивала, когда бабушка принесёт ботинки. Не когда придёт, заметь, а именно когда принесёт.
— Умный ребёнок, — усмехнулась я. — Сразу видно, приоритеты расставлены правильно.
Коробку с ботинками я поставила на тумбочку. Второй пакетик, поменьше, хотела незаметно сунуть обратно в сумку, но Артём заметил раньше.
— А это у нас что? — Он достал жестяную баночку чая. Всего восемьдесят граммов, на крышке — васильки. В магазине я трижды возвращала её на полку, а потом подумала: мне пятьдесят два года, неужели я не имею права хоть раз купить себе хороший чай?
— Чай, — сказала я. — Для себя.
Артём повернул банку так, чтобы ценник оказался под лампой, и недовольно поджал губы.
— Триста шестьдесят гривен. Наталья, ты что там заваривать собралась, золото? Максим, посмотри. Мать почти четыре сотни за траву отдала.
— Пап, ну хватит, — устало сказал сын. И тут же добавил, даже не взглянув на меня: — Мам, ты же знаешь, он из-за денег нервничает.
Вот это «ты же знаешь» я слышала двадцать семь лет подряд. Я знала, когда лучше промолчать. Знала, какой хлеб брать только по акции. Знала, сколько раз можно напомнить Артёму о зимних сапогах, чтобы он не сорвался. Теперь, оказывается, и сын прекрасно понимал, как именно мне положено себя вести.
— Я купила на свои, — тихо сказала я.
— На какие ещё свои? — Артём усмехнулся одним уголком рта. — А три тысячи двести гривен на хозяйство кто тебе оставляет? Воздух?
Виктория вышла из кухни, держа полотенце за самый край.
— Артём Владимирович, это же просто чай. Давайте лучше за стол, борщ остывает.
— Девочка, не лезь, — оборвал он её. — Мы с женой разговариваем.
Он снял мою сумку с локтя так буднично, будто брал с вешалки собственную куртку. Перевернул её над тумбочкой. На поверхность и на пол посыпались ключи, очки, таблетки от давления, телефон, старый кошелёк, та самая тетрадь в синей обложке. Несколько сложенных чеков разлетелись в разные стороны.
— Опять свои записи ведёшь? — Артём поднял тетрадку двумя пальцами, словно она была грязной тряпкой. — Что высчитываешь на этот раз? Как бы мужу на шею поудобнее устроиться?
Один чек прилип к носку его ботинка. Максим наклонился, чтобы поднять, но отец опередил его.
— Аптека. Сто семьдесят две гривны. Наталья, ты уже и лекарства на мои деньги покупаешь без разрешения?
— У меня давление сто шестьдесят на сто. Ты видел рецепт, я оставляла его тебе на столе. Таблетки закончились, и я купила новые.
— Не устраивай спектакль, — резко сказал Артём. — Сейчас ещё заявишь, будто я тебе лечиться запрещаю.
После этого он придвинулся ко мне вплотную и произнёс те самые слова, с которых внутри у меня будто что-то оборвалось.
Я собрала с пола всё, что успела: ключи, телефон, кошелёк, очки, тетрадь. Только чек остался у Артёма — он уже скомкал его в кулаке. Полина подбежала и вцепилась маленькими пальцами в моё пальто.
— Ты ещё придёшь? Только без ругани?
— Приду, зайчонок, — сказала я и погладила её по волосам. — Обязательно приду.
Она не сразу меня отпустила. А Максим так и стоял с опущенной головой.
Дома я поставила жестяную баночку на кухонный стол. Открыла крышку, вдохнула аромат. Пахло яблоком, бергамотом и чем-то тёплым, летним. Но заваривать чай я не стала. В ушах всё ещё звучало Артёмово «на мои деньги», и от этого даже новая красивая банка казалась не моей, будто я украла её у кого-то.
Муж вернулся поздно. Поужинал, спросил, где лежит его синяя рубашка, и ни словом не вспомнил о случившемся. Утром уехал в офис, как обычно оставив на столе пустую чашку.
А я достала тетрадь.
Первая страница начиналась сухо и просто: «Январь. Молоко — 34 грн. Хлеб — 17 грн». По вечерам я записывала не только домашние траты. Когда-то я работала бухгалтером на швейной фабрике. После рождения Юлии и Максима ещё держалась, пыталась всё совмещать, но в тридцать семь ушла с работы: Артёму нужен был человек, который заберёт детей, встретит поставщика, посидит с его матерью, пока он мотается по складам. Он называл это красиво: «Ты у меня за тыл отвечаешь».
С 2012 года я понемногу вела отчётность для трёх знакомых предпринимателей. Потом появились ещё двое. Никаких огромных денег там не было — в последние годы выходило в среднем около одиннадцати тысяч двухсот гривен в месяц. Оплату мне переводили на отдельную карту, и с неё же я постоянно добавляла на продукты, одежду внукам и коммунальные платежи. Артём прекрасно знал о моих подработках. Просто при чужих людях ему было удобнее делать вид, будто я живу исключительно на его милость.
Те три тысячи двести гривен, которые он оставлял «на хозяйство», внушительно звучали только в его собственных рассказах.
В самом конце тетради лежала квитанция за электричество. Не наша. Чужая. Я машинально развернула её, пробежала глазами по строкам и вдруг поняла, чей адрес был напечатан наверху.