Мы со Светланой не выдержали и рассмеялись, а Юлия вдруг притихла, опустилась рядом со мной на диван и крепко прижалась плечом.
— Мам, я ведь всё видела, — сказала она тихо. — Слышала, каким тоном он с тобой говорил. Ещё со школьных лет. Просто думала, что у вас так заведено… Мне теперь стыдно, что я ни разу не спросила, как ты это выдерживаешь.
— Ты тогда была ребёнком, Юль.
— Но сейчас-то я уже не ребёнок.
Максим пришёл на другой день ближе к вечеру. Без Виктории и без Полины. В руках у него была та самая жестяная коробочка с чаем, где на крышке были нарисованы васильки.
— Ты у нас оставила, — произнёс он, ставя её на край стола.
— Я решила, что её забрал отец.
— Нет. Я спрятал в шкаф. Побоялся, что он снова начнёт. — Максим повертел коробку в ладонях, будто не знал, куда деть руки. — Мам… я должен попросить у тебя прощения.
Я ничего не ответила. Просто ждала.
Он долго молчал, собираясь с мыслями, потом резко выдохнул:
— Когда он начал вытряхивать твои вещи, я стоял и смотрел в пол. Знаешь, почему? Потому что в детстве он и со мной так разговаривал. Я научился пережидать, пока всё закончится. А в тот момент Полина стояла у двери. Потом она спросила: «Пап, а дедушка и Викторию так ругать будет?» И до меня дошло, что я сам показал ей: если человека унижают, можно просто молчать.
Глаза защипало так сильно, что я отвернулась. Максим неловко взял меня за руку — совсем как маленький, когда боялся переходить через дорогу и цеплялся за мои пальцы.
— Я больше не буду стоять в стороне, — сказал он. — Даже если вы с папой вдруг помиритесь.
— Я пока ничего не решила, Максим.
— И не решай ради меня. Решай ради себя.
Эти слова значили для меня больше, чем любые обещания Артёма. Сын наконец говорил со мной напрямую, а не через отцовский голос.
Пятнадцатого числа Раиса перевела очередной платёж уже на мой личный счёт. Я не бросилась строить на эти деньги новую судьбу. Сначала рассчиталась с юристом, потом отложила на временную квартиру и лекарства. Остаток, по старой привычке, аккуратно записала в тетрадь. Только на этот раз не стала прятать её, когда вечером зашла сестра.
Артём звонил почти каждый день. Сначала требовал, чтобы я вернула ему доступ к квартире. Потом уверял, что без меня не разберётся с бухгалтерией. Позже предлагал «начать с чистого листа», если я, как он выразился, перестану выставлять его перед детьми чудовищем. В последний наш разговор он вдруг спросил:
— Неужели тебе эти восемнадцать тысяч четыреста гривен важнее семьи?
— Нет, — ответила я спокойно. — Семья для меня всегда была важнее. Именно поэтому я тебе верила, когда ты говорил, что квартира пустует. Я ведь не проверяла каждую гривну. Мне просто хотелось думать, что хоть о чём-то мы можем договориться без твоего вечного «молчи». А ты даже не счёл нужным спросить, можно ли брать её деньги.
— Значит, всё-таки из-за денег уходишь?
— Я ухожу не из-за денег. Я ухожу потому, что ты при нашем сыне вывернул мою сумку, а потом за ужином даже не вспомнил об этом. Для тебя это нормально. А для меня — больше нет.
На том конце провода надолго повисла тишина. Потом Артём произнёс глухо:
— Наталья, я не понимаю, как мне теперь без тебя.
И впервые в жизни у меня не возникло желания немедленно придумать, как его спасти.
В конце ноября Раиса получила ключи от своего жилья и освободила квартиру точно в тот срок, который был прописан в договоре. После неё осталась вымытая до блеска кухня, записка с телефонами сантехника и старые бабушкины часы. Перед уходом она завела их в последний раз.
С переездом мне помогали Юлия и Максим. Виктория передала пирог и записку: «Когда устроитесь, пожалуйста, сразу ставьте чайник. Мы с Полиной завтра придём». От Артёма не было ни букетов, ни угроз. Только короткое сообщение: «Знаю, что ты подала заявление на развод. По квартире, где мы жили, буду говорить с юристом».
И это было правильно. Совместное жильё и остальные вопросы ещё предстояло решать отдельно. Я больше не хотела, чтобы всё складывалось каким-то чудесным образом. Я хотела, чтобы всё было честно.
Мы с детьми подвинули диван к окну. Максим прикрутил полку, Юлия отмыла плитку на кухне — ту самую, где ещё с бабушкиных времён виднелся маленький синий скол. Возились до темноты: спорили, куда поставить шкаф, смеялись, когда Максим перепутал шурупы и умудрился повесить полку вверх ногами.
Когда они ушли, я осталась посреди комнаты одна. За окном горели чужие окна, сверху глухо бубнил телевизор. Из часов выскочила кукушка и торжественно объявила восемь. Хотя на самом деле уже было пять минут девятого.
Я набрала воды в чайник. Достала коробочку с васильками, которую Максим вернул мне накануне, и подняла крышку.
В этот момент позвонили в дверь.
На пороге стояла Полина в новых ботинках. Рядом — Виктория с пирогом и Максим, виновато разведший руками:
— Она настояла. Сказала, что бабушку надо проверить. Вдруг у тебя тут темно.
Полина вошла в прихожую, внимательно осмотрелась и очень серьёзно спросила:
— А тебя здесь никто не ругает?
Я опустилась перед ней на корточки и поправила шапку, съехавшую ей на одно ухо.
— Нет, моя хорошая. Здесь разговаривают спокойно.
— Тогда я буду приходить часто.
— Договорились.
Она тут же побежала к часам. Кукушка выскочила снова, совершенно не по расписанию, и Полина захохотала так звонко, что Максим выглянул из кухни.
— Мам, у тебя часы сломались!
— Не трогай, — сказала я. — Они всегда ходили как хотели.
Виктория поставила пирог на стол. Я насыпала в заварник две щедрые ложки дорогого чая. Не взвешивала. Не пересчитывала. Не убирала коробку подальше, в дальний шкаф.
По комнате разошёлся запах яблока и бергамота.
— Бабуль, а мне можно? — спросила Полина.
— Тебе сделаем слабый. С молоком.
Она на секунду задумалась и уточнила:
— А дедушка не будет сердиться?
Я взяла её чашку и поставила рядом со своей.
— Здесь, Полина, никто не должен спрашивать разрешения на чай.
Кукушка снова опоздала — теперь уже на пять минут. Но в этот раз никто не стал её поправлять.