Марина выслушала меня без лишних вопросов. Её муж давно работал с недвижимостью, поэтому уже через полчаса она прислала мне номер проверенного юриста.
Наутро мы встретились в тесном офисе на втором этаже, прямо над аптекой. Елена Юрьевна, невысокая женщина в строгом сером жакете, не всплеснула руками, не стала уверять, что всё решится за три дня, и не обещала мне громкой победы. Она молча просмотрела доверенность, договор аренды, свежую выписку, квитанции и только потом сняла очки.
— По документам квартира принадлежит вам. Вы получили её по наследству, — спокойно сказала она. — Ваш муж действительно мог подписать договор, если действовал в рамках доверенности. Но то, как он распоряжался деньгами, которые принимал от вашего имени, — уже отдельная история. Будем требовать отчёт и поднимать переводы. Быстро не обещаю, но разобраться можно.
— А продать он её мог? — спросила я, хотя голос у меня сел ещё на первом слове.
— В этой доверенности права продажи нет, — ответила Елена Юрьевна. — Но отменить её всё равно стоит. И Раису нужно официально уведомить, куда теперь перечислять оплату. Договор с ней сам по себе не прекращается, он продолжает действовать.
В тот же день я поехала к нотариусу, подписала заявление об отмене доверенности, получила подтверждение и переслала Артёму копию уведомления. Раисе отправила новые реквизиты и приложила документы, чтобы у неё не возникло сомнений. На всё ушло два дня: кабинеты, очереди, такси через полгорода, звонки, подписи, сканы. Никакого чувства победы не было. Только тяжесть в плечах и глухая злость на саму себя: сколько лет я боялась просто открыть дверь в собственную жизнь.
Вечером Артём сидел на кухне и ждал меня.
Перед ним стояла пустая банка из-под кофе. Он вертел в руках крышку — так бывало всегда, когда что-то шло не по его сценарию.
— Ты ездила к квартире, — произнёс он без приветствия.
— Ездила.
— Могла бы сначала со мной поговорить.
— Я говорила. Спрашивала про ремонт, про потолок, про жильцов. Ты отвечал, что там никого нет.
Он откинулся на спинку стула и раздражённо выдохнул.
— Эти деньги шли в семью. Я не по ресторанам их разносил. База сейчас еле дышит, поставщики давят, платежи висят. Ты же в цифрах разбираешься, должна понимать.
— Я как раз поэтому и хочу увидеть цифры, Артём. За шестнадцать месяцев жильцы перечислили тебе двести девяносто четыре тысячи четыреста гривен. Где они? Какая сумма пошла на ремонт, которого никто не делал? Покажи выписку.
Он вскочил так резко, что стул скрипнул по полу.
— Ты теперь будешь с меня отчёты требовать? — Артём ударил крышкой от банки о стол, и она покатилась, звякнула и скрылась под холодильником. — Я двадцать семь лет тебя содержал!
— И за эти двадцать семь лет приучил меня объяснять каждую буханку хлеба, пачку чая и таблетки из аптеки. Теперь покажи свою тетрадь расходов.
Он остался стоять возле стола. За крышкой не наклонился. Я смотрела на тёмную щель под холодильником и вдруг ясно поняла: раньше я уже ползала бы на коленях, потому что Артём не терпит беспорядка. Он бросает — я подбираю. Он ломает — я чиню. Он молчит — я угадываю, в чём виновата.
В этот раз я подняла глаза и оставила крышку там, где она лежала.
— Не смеши, — сказал он с холодной усмешкой. — Без моих денег ты и недели не протянешь.
Я достала из сумки отдельную банковскую карту и положила её перед собой.
— Сюда приходят мои заработки. За бухгалтерию. За ту самую работу, которую ты называешь «посидела ночью над бумажками». Я проживу. Не широко, но проживу.
— Ты что, уходить собралась?
Я посмотрела на его руки. Когда-то эти руки собирали Максиму первый велосипед, привозили мне из командировок смешные магнитики, чинили розетки, краны, полки. Они умели справляться почти со всем — кроме обычного разговора. И от этого почему-то было больнее всего.
— Я пока не знаю, что у нас вообще осталось, Артём, — сказала я. — Но сегодня я здесь ночевать не буду.
— И куда ты пойдёшь? К Светлане на диван?
— Сначала к ней. У неё диван без отчётов.
Он усмехнулся, но промолчал. Даже когда я достала дорожную сумку и стала складывать вещи. Наверное, ждал, что я положу пару кофточек, постою у двери, расплачусь и вернусь на кухню просить прощения.
На лестничной площадке зазвонил телефон. Максим.
— Мам, папа сказал, что ты решила отобрать у него квартиру. Что происходит?
Я чуть не рассмеялась — так нелепо это прозвучало после всего дня.
— Максим, бабушкина квартира оформлена на меня. Она всегда была моей. Папа сдавал её, а мне говорил, что там пусто.
— Он говорит, вы вместе решили вложить эти деньги в бизнес.
— Тогда попроси его показать, когда и где мы это обсуждали.
В трубке повисла тишина. Потом сын спросил уже совсем другим голосом:
— А ты сейчас куда?
— К тёте Светлане.
— Я могу приехать за тобой.
— Не сегодня. Сегодня мне нужно самой дойти хотя бы до машины.
Светлана открыла дверь в своём старом халате с подсолнухами, увидела сумку в моей руке и ни о чём не спросила. Просто отступила в сторону, впустила меня и тут же потащила из комнаты раскладушку.
— Пельмени будешь?
— Буду.
— Тогда иди мой руки. И даже не начинай сейчас рассказывать, что ты всем что-то должна.
Я сидела за её столом, ела горячие пельмени и впервые за много лет не считала, сколько штук положила себе в тарелку. Светлана болтала про библиотеку, где работала, про соседа, который третий месяц воюет с дрелью, и про помидоры, умудрившиеся созреть в октябре на подоконнике. Я слушала, кивала, а потом вдруг разрыдалась прямо над тарелкой.
— Свет, мне пятьдесят два, — выдавила я. — Я даже не знаю, где у нас дома лежат хорошие полотенца. Он всегда прятал их, чтобы «не тратить зря». Как я теперь буду жить?
Светлана молча подвинула ко мне бумажные салфетки. У неё самой покраснели глаза, но она отвернулась к чайнику, будто срочно проверяла, закипела ли вода.
— Начнёшь с простого, — сказала она. — Завтра утром сама выберешь, из какой чашки пить чай. А дальше по одному разберёмся.
Через три дня приехала Юлия. Старшая, двадцатишестилетняя, с таким же упрямым подбородком, как у отца. Я заранее приготовилась к вопросам: почему раньше молчала, почему не терпела дальше, зачем вынесла сор из избы, что теперь скажут люди. Но Юлия молча поставила в прихожей пакет с моими зимними ботинками и небольшую коробку с документами.
— Папа разрешил забрать, — сказала она, снимая куртку. — А потом спросил, не собираюсь ли я тоже от него уходить. Я ответила: «Пап, мне двадцать шесть. Я давно живу отдельно».