Синяя чашка, тарелка с недоеденным бутербродом. Ноутбук рядом был захлопнут.
— Валерия! — Константин резко приподнялся на диване и сорвал с головы наушники. — На двери табличка висит!
— Я видела твой график, — ответила я. — До семи вечера у тебя никого нет.
— Ты что, роешься в моём расписании? Это уже нарушение личных границ.
— Я пыталась найти время, когда ты можешь забрать сына. Нашла сразу пять свободных часов.
— Свободное окно не означает, что я свободен! — он раздражённо провёл ладонью по лицу. — Мне нужно настраиваться перед вечерней консультацией. Там сложный клиент. После недели я должен восстановиться. У меня шесть клиентов, Валерия. Шесть — это предел, если работать качественно. Ты вообще не понимаешь, как устроена терапия.
— Шесть часов в неделю, — тихо сказала я.
— Не смей обесценивать. Час терапии — это не твои поездки туда-сюда. Я выдерживаю чужую боль.
Матвей пошевелился у меня на руках, открыл мутные от температуры глаза, понял, где находится, и сразу перешёл на испуганный шёпот:
— Мам, сюда же нельзя.
— Сегодня можно, — сказала я.
Я усадила его на диван возле Константина и стянула с сына шапку.
— Жаропонижающий сироп в холодильнике, на дверце. Градусник в аптечке. Поить каждые полчаса. До семи он с тобой.
— Куда ты собралась?
— На смену. У меня пять машин и премия за квартал.
— Я не соглашался! Ты не можешь вот так взять и оставить мне ребёнка!
— Это не какой-то ребёнок, Константин. Это твой сын, — сказала я. — И он у тебя один.
Я вышла из кабинета и тихо притворила дверь.
Вернулась я домой уже около половины восьмого. В прихожей стояли мамины сапоги.
— Тише! — мама выглянула из кухни, на плече у неё висело полотенце. — У Константина клиент.
— Мам, ты как здесь оказалась? — спросила я.
— Он позвонил мне в половине первого, — ответила она. — Голос дрожит: «Валентина Павловна, Валерия оставила мне больного ребёнка и ушла». Я прямо из очереди, с талончиком, на такси поехала.
— Мам, у тебя же эндокринолог был. Ты не могла пропустить.
— Для тебя я не могла, — сухо сказала она. — А тут человек в беде.
Я сняла обувь и прошла в детскую. Матвей спал. Лоб у него был влажный, но жара уже почти не чувствовалось. Денис и Полина сидели на нижнем ярусе кровати, поделив одни наушники на двоих.
— Тридцать семь и четыре, — сообщила мама мне в спину. — И поила, и обтирала. А что, отец, по-твоему, должен был этим заниматься? Он головой работает, Валерия. Ему с температурой возиться нельзя, ему потом людей принимать.
— Он отец. До семи у него никого не было, я сама видела.
— Сама видела, — передразнила мама. — Уже за мужем следишь. Вот до чего дошло. Родила троих — тяни. Я тебе сколько раз говорила: один раз виноват муж, второй раз уже жена. Не доводи до греха.
— Мам, ты хоть ела сегодня? — спросила я.
— Не заискивай. Такси мне вызови. Я тебе не нянька, у меня свой дом есть.
Ровно в восемь щёлкнул замок на двери кабинета. Константин вышел и сразу взял маму за руку.
— Валентина Павловна, спасибо вам. Вы меня сегодня просто спасли.
— Да что ты, Константин, — мама смутилась и даже покраснела.
Потом он повернулся ко мне. Голос снова стал привычным, домашним, ровным.
— А с тобой мы завтра поговорим. То, что ты сегодня устроила, — это насилие. Я уже не уверен, что могу оставаться в таком браке.
Мама посмотрела на меня так, словно я у неё на глазах разбила дорогой сервиз.
В ночь на субботу я так и не легла. Просидела в кресле возле кровати Матвея, прислушиваясь к его дыханию. Под утро температура спала, но сон ко мне уже не пришёл.
В половине девятого Константин появился на кухне выспавшийся, в чистой футболке. Налил себе кофе в ту самую синюю чашку и сел напротив меня.
— Валерия, присядь. Я готов к разговору.
Я села.
— Вчера ты без стука вошла в мой кабинет, — начал он. — Потом проверила моё расписание. Затем оставила мне больного ребёнка, хотя я не давал согласия. Три нарушения за один день. А вечером ты даже не поинтересовалась, как прошла консультация. Между прочим, клиент был очень тяжёлый.
— Как прошла консультация? — спросила я.
— Уже поздно. Пять лет я прошу от тебя поддержки, а получаю только диспетчерский пункт. Ты превратила меня в функцию: забери, отвези, посиди, принеси. Но я не функция.
— Константин, я сплю по четыре часа.
— Это твой выбор. Ты сама выбрала такую работу, такой темп и троих детей. Я не обязан платить своим здоровьем за твои решения. Мне нужна жена, которая меня замечает. Если ничего не изменится, я подам на развод. И я сейчас абсолютно серьёзен.
Он допил кофе и подтолкнул чашку через стол ко мне.
— Ополосни, пожалуйста. У меня через двадцать минут клиент.
Чашка остановилась у моего локтя. На дне темнела кофейная гуща, на краю остался след от его губ. Я взяла её, донесла до раковины и поставила внутрь. Мыть не стала.
— Давай разведёмся, — сказала я. — Я согласна.
— Что?
— Ты пять лет этим грозишь. Я согласна.
— Валерия, ты сейчас на эмоциях. Ты не спала всю ночь.
— Я пять лет не сплю. Это не эмоции.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — он уставился на меня. — У тебя трое детей.
— Понимаю. Я всю ночь сидела и считала. Без тебя у меня останутся трое детей, работа и ночные звонки. С тобой у меня всё то же самое, только ещё тишина до девяти, табличка на двери и твоя чашка в раковине. Одной мне будет легче, Константин. Ровно на одного человека легче.
Он молчал, наверное, целую минуту. Потом взял телефон, быстро что-то набрал и отложил его в сторону.
— Я перенёс клиента на завтра, на семь вечера, — сказал он.
Значит, так всё-таки было можно. Ради детского сада он не перенёс ни одной встречи. Ни разу.
Константин подошёл к холодильнику, снял листок с заголовком «Мои границы», перевернул его чистой стороной наружу и взял фломастер Полины.
— Давай без истерик, по-взрослому. Составим договор. Вторник и четверг — сад на мне, утром и вечером. В субботу у тебя два часа личного времени. Ночной телефон — ладно, пусть стоит в спальне. Я готов меняться, Валерия. Я тебя услышал.
Он писал быстро, аккуратно, выводил ровные буквы и проставлял номера у каждого пункта.
— Не нужно, — сказала я.
— Почему? Ты же именно этого хотела!
— Хотела. Ещё позавчера хотела. А сейчас мне всё равно, выполнишь ты это или нет. Я больше не хочу проверять.
— Это не довод. Это обида.
— Пусть будет обида, — ответила я.
— Из-за обиды ты разрушаешь семью. Матвею четыре года! Ты уже второй раз оставляешь детей без отца. Тебе самой не страшно?
— Страшно.
— И куда?