— Куда ты вообще собралась с тремя детьми? Квартира, между прочим, моя.
— Я это усвоила. Ты не раз мне об этом напоминал.
У кухонного проёма стоял Денис в одних пижамных штанах. Я не поняла, давно ли он там и сколько успел услышать.
— Мам, мы снова будем съезжать? — тихо спросил он.
— Да, — ответила я.
— Самокат Матвея брать?
— Обязательно.
Константин смял исписанный лист, словно тот внезапно стал ненужным мусором, и швырнул его в мойку рядом с чашкой.
Маме я набрала уже в подъезде, остановившись на лестничной площадке между этажами.
— Мам, завтра мы к тебе приедем, — сказала я. — Все четверо. Ненадолго. На несколько дней, пока я не подберу жильё.
— Какое ещё жильё? — сразу насторожилась она. — Вы что, разводиться надумали?
— Да. Это я сказала первая.
— Ты?! Валерия, ты вообще соображаешь? А он что?
— Составил расписание. По вторникам и четвергам детский сад должен был быть на нём.
— Так вот же! — оживилась мама. — Мужик пошёл тебе навстречу! Чего тебе ещё не хватает? Живи и не выдумывай.
— Я так больше не могу, мам.
— “Не могу”… Тебе скоро сорок, трое детей от двух разных мужей. Кому ты потом нужна будешь?
— Никому. Я и не ищу, кому бы понадобиться.
— Я тебе с самого начала говорила: если второй брак рушится, значит, виновата жена. И что мне теперь Ларисе сказать? Она к нему на вторник записана!
— Скажи, что я уехала в командировку.
В трубке повисло тяжёлое мамино дыхание.
— На неделю, — наконец произнесла она. — Не ради тебя, ради детей. У меня одна комната, а не гостиница. И все эти семь дней ты будешь думать головой. А Константину я потом сама позвоню и извинюсь.
— За что извиняться?
— За тебя.
Вещи я паковала ночью, в детской, при тусклом свете настольной лампы Дениса. Полина и Матвей спали, свернувшись под одеялами. Денис сидел рядом на полу и аккуратно скручивал кофты в плотные рулоны — так я когда-то учила его собираться в лагерь.
— Мам, а он знает, что мы завтра уезжаем? — спросил сын почти беззвучно.
— Узнает в восемь.
— А Матвея он отдаст? Матвей же его.
— Матвей ещё и мой, — сказала я. — Пока суд не решит по-другому, он остаётся со мной.
— А школа как?
— Та же самая. От бабушки будем ездить автобусом, минут тридцать.
— Опять автобус, — выдохнул Денис. — В прошлый раз мы тоже полгода так мотались.
Тот “прошлый раз” был семь лет назад. Денис тогда только ходил на подготовку к школе и сам тащил пакет со своими сандалиями, когда мы съезжали от его отца.
— Денис, ты на меня сердишься? — спросила я.
— Не понимаю пока. — Он застегнул молнию на сумке. — На него точно злюсь. А на тебя… ещё не решил.
— Это честный ответ.
— Только Полине скажи сама. Она думает, что мы просто к бабушке в гости.
В воскресенье Константин почти весь день просидел в кабинете. За пять минут до семи он вышел в коридор уже при рубашке, с уложенными волосами, будто собирался не работать из дома, а выходить к публике.
— У меня сейчас клиент. В восемь поговорим, — сказал он. — Надеюсь, к тому времени ты придёшь в себя.
Он повесил на дверь табличку и снова скрылся в кабинете.
Сумки мы заранее спрятали под двухъярусной кроватью: три большие клетчатые хозяйственные сумки и детские рюкзаки. Денис перенёс их в коридор по одной, осторожно, ни разу не задев косяк. У Матвея второй день не было температуры, и сапоги он застёгивал сам, сосредоточенно сопя.
— Мам, а мой стол? — шёпотом спросила Полина.
— Потом заберём.
— А папе пока сказать? — Матвей потянулся к ручке кабинета.
— Папа работает, — остановила я его. — Туда нельзя.
Он послушно кивнул и убрал руку. В свои четыре года это правило он знал надёжнее, чем буквы.
— Мам, ну хоть предупреди его, — пробормотал Денис. — Как-то это… не по-человечески.
— Он сам просил не заходить.
Из-за закрытой двери доносился тот самый голос — мягкий, ровный, почти заботливый:
— Я вас слышу. Попробуйте описать, что именно вы сейчас чувствуете.
Я сняла со связки кольцо с двумя ключами — от квартиры и от почтового ящика — и повесила его прямо на ручку кабинета, под табличку. Потом мы вышли. Входную дверь я придерживала обеими руками, чтобы замок не хлопнул.
На улице было сыро и темно. Денис вместе с таксистом укладывал сумки в минивэн, Полина держала Матвея за капюшон, чтобы он не убежал к качелям. И вдруг меня накрыло: куда я везу троих детей поздним вечером? В мамину однокомнатную квартиру. На неделю. А сама стояла у раскрытой дверцы машины и неожиданно поняла, что дышу. Глубоко, до самого низа лёгких, как после длинного забега. Впервые за много месяцев мне не требовалось спрашивать у кого-то, можно ли сейчас быть неудобной.
— Мам, садись, — сказал Денис. — Ожидание платное.
В восемь ноль три, когда мы уже ехали по мосту, телефон высветил сообщение от Константина: «Вышел. На ручке ключи. Это что за спектакль? Возвращайся, разговор не окончен».
Я просто убрала телефон в карман.
В четверг я вернулась к маме почти в девять вечера, после четвёртого просмотра квартиры. Дети уже лежали на полу на двух разложенных матрасах. Мама сидела на кухне над пластиковым контейнером с пирожками.
— Нашла, — сказала я с порога. — Двухкомнатная на первом этаже. До сада пешком пятнадцать минут. Пятнадцать тысяч гривен в месяц и залог столько же.
— Пятнадцать тысяч какой-то чужой женщине? — вскинулась мама. — При живом муже и трёхкомнатной квартире?
— Дешевле только однушки, мам. А нас четверо.
— Четверо, — повторила она, будто пробовала слово на вкус. — Было пятеро, и квартира была нормальная. Он сегодня звонил. Сказал, что дверь открыта, он ждёт.
— Это ему ты пирожки собираешься везти?
— А кто повезёт? Человек один остался. И, между прочим, голодный.
— Ему сорок четыре, мам. Как-нибудь сварит себе макароны.
— Вот поэтому ты и одна, — отрезала она и защёлкнула крышку контейнера. — Неделя заканчивается в воскресенье, Валерия. Я своё слово держу.
— Мы уедем в субботу.
Прошло три недели. Заявление в районный суд я подала уже на второй день после переезда, заседание назначили на шестнадцатое декабря.
За это время Константин прислал четырнадцать голосовых сообщений. Самое короткое длилось четыре минуты. К Матвею он не приехал ни разу. Написал только, что будет просить суд дать срок на примирение — три месяца. Мама по-прежнему возит ему пирожки и рассказывает соседям, что я в командировке.
Матвей каждый вечер спрашивает, работает ли папа. Я отвечаю, что работает. Иногда думаю: может, стоило всё-таки забрать тот лист с его вторниками.
В нашей съёмной двухкомнатной квартире тишины не бывает ни до девяти, ни после. Сегодня Григорий позвонил в двадцать минут четвёртого. Я ответила, даже не поднимаясь с места.