Татьяна застыла посреди кухни, сжимая в пальцах влажное полотенце, и никак не могла понять, зачем вообще сняла его с батареи.
— В субботу Валерия с Денисом перебираются к нам, — произнёс Владимир, даже не подняв головы от телефона. — Я уже написал им, что мы согласны.
— Мы? — переспросила она.
— А кто же ещё? Я один, что ли? — он наконец посмотрел на неё. — Татьяна, у них хозяйка жильё продаёт. Велела съехать до пятнадцатого. А сейчас сентябрь: студенты вернулись, спрос бешеный. Однокомнатную дешевле чем за десять с половиной тысяч гривен не найдёшь, да ещё залог и риелтору заплати. Это сразу почти двадцать четыре тысячи гривен.
— И?
— И то, что таких денег у них нет. У Дениса кредит за машину, а какая у Валерии зарплата, ты сама прекрасно знаешь.
— Знаю, — тихо сказала Татьяна. — Только где они у нас разместятся?
— Как где? В маленькой комнате.
Полотенце она всё же повесила на крючок, но так криво, что угол его почти касался пола.
— В маленькой комнате у меня швейная машинка стоит.
— Переставим на балкон. Или в гостиную, там же пустой угол есть.
— Владимир, у меня там оверлок, гладильная доска, рулоны ткани. Ткани на балконе держать нельзя, они влагу потянут.
— Господи, — он с раздражением отложил телефон. — Ты сейчас из-за каких-то тряпок начнёшь?
Татьяна опустилась на стул напротив и постаралась говорить ровно, как говорят с человеком, который просто не понимает сути.
— Это не тряпки. У меня заказы. Марина Павловна из третьего подъезда ждёт шторы, Юлия с работы — юбку. Эти заказы дают мне две тысячи восемьсот — три тысячи двести гривен в месяц, иногда почти четыре тысячи восемьсот. На эти деньги я Егору подарки покупаю и зубы себе лечу.
— Полгода как-нибудь перекантуешься.
— Полгода? — она подняла глаза.
— Ну до весны. Весной жильё подешевеет, народ разъедется.
— Ты только что сказал, что хозяйка требует съехать до пятнадцатого. И тут же — что весной будет дешевле. А между пятнадцатым числом и весной, по-твоему, сколько времени?
— Татьяна, ну что ты начинаешь? Это моя дочь.
— Твоя дочь, — кивнула она.
— А ты бы свою Анну выставила на улицу? Да ещё с Егором на руках?
— Анна не на улице. И Валерия тоже не на улице. До пятнадцатого у неё есть жильё. И работа есть у обоих.
— Вот ты, значит, какая, — сказал Владимир после паузы.
— Какая?
— Всё подсчитываешь.
Он поднялся и ушёл в гостиную. Через минуту оттуда громко заговорил телевизор.
Квартира досталась Татьяне от бабушки: сначала она принадлежала маминой матери, потом маме, а после — ей самой. Трёхкомнатная, шестьдесят два метра, обычная девятиэтажка на улице Героев Украины, окна выходят на детский сад. В октябре батареи там топят так, что приходится приоткрывать форточку. Мама умерла в две тысячи девятом, документы Татьяна оформила весной две тысячи десятого — за четыре года до появления Владимира в её жизни. Раньше она даже не придавала значения этой дате.
— Ну ты влипла, — сказала Тамара в раздевалке, застёгивая халат. — Ей двадцать семь, ему тридцать?
— Валерии двадцать семь, Денису тридцать.
— Значит, заселяются минимум на всю зиму. Ты это сейчас пойми, а не в марте.
— Владимир сказал, что только до весны.
— Владимир тебе ещё и не такое скажет, — Тамара с силой захлопнула шкафчик. — У него же однушка пустая есть.
— Не пустая.
— А что там?
— Жильцы живут.
— Так тем более всё просто. Попросил жильцов съехать, поселил дочь. И у дочери свой угол, и вы друг другу на головах не сидите.
Татьяна промолчала. Эта мысль уже приходила ей в голову, но она оттолкнула её, как отодвигают неприятный разговор на потом. Однокомнатную квартиру Владимиру оставила мать в две тысячи девятнадцатом. На Европейской, пятый этаж. Он сдавал её Полине и Игорю: спокойные, аккуратные, платили девять тысяч шестьсот гривен — меньше рынка, зато шестой год без единой задержки. Эти деньги считались его личными. Об этом никогда не договаривались вслух, просто так сложилось: коммуналка, продукты и всё повседневное шло из общего бюджета, а девять тысяч шестьсот с Европейской откладывались отдельно — «на машину» и «на чёрный день».
Когда Анна узнала, на другом конце провода повисла короткая тишина.
— Мам, а мы теперь где будем ночевать?
— Не знаю, Ань.
— Егору в октябре пять. Мы же собирались к тебе. Ты торт обещала, с ёжиком.
— Я помню.
— В гостиной на полу, что ли?
— Что-нибудь придумаем.
— Мам, — голос Анны стал жёстче, — ты вообще понимаешь, что это твоя квартира? Бабушкина. Оформленная ещё до брака. Он не может просто заселять сюда кого захочет, даже не спросив тебя.
— Он спросил.
— Нет. Он поставил перед фактом. Это совсем другое.
В субботу они подъехали в половине девятого утра на грузовом фургоне. И тут выяснилось, что за пять лет съёмной жизни у двух взрослых людей набирается столько вещей, что маленькая комната не вмещает их даже теоретически. Коробки выстроились в коридоре двумя рядами почти до самой вешалки. Велосипед Дениса прислонили к стене в прихожей, и теперь мимо него приходилось протискиваться боком. Кот Кекс, серый британец с вечно недовольной мордой, сразу юркнул под ванну и просидел там до самого вечера.
— Татьяна, у вас тут прямо дворец, — сказала Валерия, оглядываясь. — Я уже и забыла, какая эта комната большая.
— Это гостиная.
— Ну… — Валерия задержала взгляд на окне и явно собиралась продолжить осмотр.