— Вы это сейчас всерьёз? — наконец выдавил он.
— А что тебя так удивило? — спокойно уточнила Татьяна.
— Да потому что это бред! Там люди живут нормальные, платят день в день, за всё время ни одной просрочки. И я должен их выставить? Да ещё зимой?
— Не выставить на улицу. А предупредить за месяц, как у тебя в договоре прописано. Ты ведь сам этот пункт туда внёс — именно на такой случай.
— А доход?
— Какой доход?
— Ну вот этот. — Владимир раздражённо махнул ладонью куда-то в сторону. — Девять тысяч шестьсот гривен. Я из-за них двоих должен каждый месяц терять почти десять тысяч?
Он произнёс это и, кажется, сам услышал, как оно прозвучало. Поэтому сразу заговорил быстрее, будто хотел замазать сказанное:
— Я не то имел в виду. У меня машина, между прочим. Ремень надо менять, колодки, я заранее откладываю. Это не какие-то лишние деньги, Тань.
— Пап, — тихо сказала Валерия.
Голос у неё стал совсем другим.
— Что — «пап»? Валер, ты взрослая, ты должна понимать такие вещи.
— Понимаю, — ответила она после короткой паузы. — Теперь я всё понимаю.
Она поднялась из-за стола и ушла в маленькую комнату. Денис почти сразу пошёл следом. Потом оттуда ещё долго доносилась Валерина речь — сбивчивая, быстрая, негромкая, но такая, что каждое слово будто ударялось о стены.
Владимир повернулся к Татьяне.
— Ну что, добилась?
— Нет.
— Ты специально это устроила. Прямо при них.
— Да, при них, — не стала отрицать Татьяна. — Потому что если бы мы остались вдвоём, ты бы снова сказал: «Потом поговорим». И это «потом» тянулось бы до лета.
— Это моя дочь!
— Да. И у тебя для твоей дочери есть отдельная квартира. Твоя. Свободная. Но ты не хочешь расставаться с девятью тысячами шестьюстами гривнами, поэтому решил забрать моё. Мою комнату. Мои заказы на три тысячи двести. Мою ванную по утрам. Мои выходные с внуком. Моё брать можно, а твоё — нельзя.
— Не сравнивай, это вообще разные вещи!
— Тогда объясни, чем они отличаются. Я готова послушать.
Он не объяснил. Вместо этого начал говорить, что она стала мелочной, что он одиннадцать лет тащит этот дом на себе, что эта квартира, если уж на то пошло, тоже не ею заработана, а досталась от матери. И вот тут Татьяна впервые за всю осень сорвалась на крик. Получилось громко, некрасиво, срывающимся голосом. Потом ей было стыдно — не за сказанное, а за то, что она кричала у себя на кухне.
На следующее утро она сказала:
— До первого декабря.
— Что до первого декабря?
— Комната. Первого декабря она снова должна быть моей. А дальше решайте сами: квартира на Грушевского, съёмное жильё, общежитие при сервисе — мне всё равно.
— Ты выгоняешь мою дочь.
— Я забираю обратно свою комнату.
— Это одно и то же!
— Нет, — ровно ответила Татьяна. — Вот это как раз совсем разные вещи.
Сумку Владимир собрал в тот же вечер. Складывал вещи нарочито громко: молнии дёргал, дверцы хлопали, ремень с пряжкой звякал о полку. Уехал к знакомому, у которого пустовала комната. Уже стоя в прихожей, сказал:
— Ты остынешь, и я вернусь. Я тебя знаю.
— Хорошо, — ответила она.
Валерия с Денисом переехали двадцать восьмого ноября, на два дня раньше назначенного срока. Нашли студию на улице Грушевского за девять тысяч двести гривен, без залога: хозяйкой оказалась бывшая одноклассница Дениса. Коробки выносили долго. Кекс в переноске вопил так отчаянно, что соседи по очереди выглядывали из дверей.
Перед самым уходом Валерия задержалась на пороге.
— Тань… спасибо, что вообще тогда пустили нас.
— Да брось.
— Нет, я правда. — Она помолчала, глядя в сторону лестницы. — Я думала, вы просто вредничаете.
— Я и вредничаю, — сказала Татьяна.
Комнату она приводила в порядок два дня. С подоконника с трудом отскребла засохший скотч, вынесла три больших мешка мусора, пыталась стереть с обоев чёрный след от велосипедного колеса, но полоса не поддалась. Пришлось подклеивать кусок из старого рулона, который со времён ремонта лежал в кладовке. Потом она притащила с балкона оверлок. За эти два месяца он отсырел; мастер сказал, что восстановить можно, но ремонт обойдётся в тысячу шестьсот гривен.
Пятнадцатого декабря Валерия позвонила сама. Впервые — без просьб и без повода.
— Тань… он жильцов предупредил. Они до тридцать первого должны освободить квартиру. Он сам туда переезжает. Один.
Татьяна стояла у окна с телефоном в руке и смотрела во двор, где нянечка прогоняла с детской горки чужих подростков.
— Он мне в глаза говорил, что людей зимой не выселяют, — продолжала Валерия, и голос у неё предательски дрогнул. — А сам — прямо перед Новым годом.
— Валер…
— Я не к тому, чтобы вы что-то… Просто больно.
— Больно, — тихо согласилась Татьяна.
Двадцатого декабря Денис перевёл ей две тысячи четыреста гривен. Без комментария, просто перевод. Через неделю пришло ещё две тысячи сто. Татьяна отнесла Марине Павловне всю сумму сразу, а по дороге обратно купила в ларьке у остановки пакет мандаринов, хотя дома мандарины уже лежали.
Тридцатого приехали Анна с Егором — всего на три дня. Егор спал на раскладушке возле окна. Ночью Татьяна дважды вставала, чтобы поправить на нём одеяло, и оба раза потом ещё долго стояла в темноте, хотя в этом уже не было никакой необходимости.
Владимир позвонил четвёртого января, около часа дня. Татьяна как раз сидела за машинкой: Юлия с работы попросила срочно подшить мужу брюки до смены.
Телефон завибрировал на подоконнике и медленно пополз по клеёнке. На экране высветилось: «Владимир».
Татьяна посмотрела на него. Потом взяла нитку, смочила кончик губами и стала вдевать её в игольное ушко. Получилось только с третьей попытки — глаза уже были не те. Телефон умолк, но через минуту снова задрожал.
Она опустила лапку машинки и нажала на педаль.