— Мам, ты вообще понимаешь, что говоришь? — Андрей сорвался почти на крик, и в этом крике уже слышалась не злость, а настоящая паника. — Как это — уезжаешь? А завтра кто останется с Матвеем? У Дарьи с утра совещание с начальством, у меня приемка товара на складе. Мы что, ребенка на улице оставим?
— Найдете специалиста, сынок, — спокойно сказала Ирина и покатила чемодан по коридору, обходя оцепеневшего Андрея. — Возьмете няню с рекомендациями, с курсами раннего развития, будете платить ей по тридцать две тысячи гривен в месяц, кормить отборными деликатесами и проверять каждый шов на детском комбинезоне. А моя смена закончилась. Я тебя вырастила, дала образование, помогла встать на ноги. Дальше справляйтесь сами.
Из кухни вылетела Дарья, все еще с чашкой чая в руке. Лицо у нее было возмущенное, но в глазах тоже мелькнул испуг.
— То есть вы сейчас правда бросаете нас посреди недели из-за одной фразы? — выпалила она. — Это манипуляция чистой воды! Мы же на вас рассчитывали!
Ирина уже обувалась. Молния на сапоге застегнулась с сухим щелчком. Она подняла дорожную сумку и посмотрела на невестку без злобы, почти устало.
— Манипулировать я никем не собираюсь, деточка. Просто вы привыкли, что под рукой есть бесплатная молчаливая прислуга, которую можно гонять с утра до ночи и отчитывать за любую пылинку. Только я не прислуга. Я мать. И бабушка. По крайней мере, была ею до того момента, пока вы сами не решили, что я здесь всего лишь плохо обученная работница. Всего доброго.
Она повернула замок, вышла на лестничную площадку и плотно притворила за собой тяжелую металлическую дверь. За дверью еще слышались обрывки голосов, торопливые шаги, возмущенные возгласы, но все это сразу стало чужим, далеким, будто происходило в другой квартире и с другими людьми.
Спустившись вниз, Ирина достала телефон и заказала такси до железнодорожного вокзала. Пока машина ехала, она стояла у подъезда с чемоданом и вдруг с удивлением поняла: ей не больно. Не хотелось плакать, оправдываться, возвращаться и что-то доказывать. Внутри стало тихо и свободно, словно с ее плеч наконец сняли тяжелый мокрый мешок, который она таскала последние четыре месяца, даже не замечая, как он давит.
В свой маленький родной город она приехала почти к полуночи последним пригородным поездом. Поднялась на свой этаж, открыла дверь двухкомнатной квартиры и вдохнула знакомый запах — сухая лаванда в полотняном мешочке, старые книги на полках, чистые занавески и спокойствие, которое бывает только дома.
Ирина включила мягкий свет торшера в комнате, медленно сняла сапоги и первым делом поставила на плиту старый эмалированный чайник со свистком. Пока вода нагревалась, она переоделась в домашний халат, достала заварку, сушеную мяту и любимую чашку с тонкой трещинкой у ручки.
Через несколько минут на столе уже стоял крепкий черный чай. Ирина отрезала ломоть свежего батона, густо намазала его сливочным маслом и села у окна за круглый круглый столик. Настенные часы негромко отсчитывали секунды. Никто не стоял над душой с разговорами о вреде глютена. Никто не требовал отчета, куда ушли десять минут. Никто не кричал из-за испачканных дорогих штанишек.
Это была ее жизнь. Простая, честная, заслуженная. И она почти отдала ее людям, которые принимали заботу как должное и благодарность заменяли претензиями.
Первую неделю телефон звонил без конца. Сначала Андрей. Он то просил, почти умолял вернуться, то пытался давить на жалость и подробно рассказывал, как им трудно вдвоем. Очень быстро выяснилось, что первая няня, найденная по объявлению, запросила тридцать шесть тысяч гривен, сразу предупредила, что мыть посуду и убирать квартиру в ее обязанности не входит, а на третий день вообще не пришла. Причина оказалась простой: Дарья устроила ей скандал из-за того, что стакан воды ребенку подали, по ее мнению, не в ту минуту.
Потом Матвей принес из частного детского сада обычный сезонный насморк. В этот сад его устроили в спешке и за немалые деньги, лишь бы закрыть вопрос с присмотром. В итоге Дарье пришлось брать больничный за свой счет, а вместе с ним она потеряла обещанную премию.
Через две недели на экране Иринкиного телефона появился незнакомый номер. Она ответила не сразу. Оказалось, звонит Дарья с рабочего телефона. Голос у невестки был приторно ласковый, старательно бодрый, будто никакого скандала в прихожей никогда не случалось.
— Мама, здравствуйте! — защебетала она. — Мы тут с Андреем подумали… Наверное, всем нам лучше забыть прежние недоразумения. Матвей так по вам скучает, каждый вечер вспоминает, даже книжку про зайчика, которую вы ему читали, таскает с собой по квартире. Мы вам, кстати, ваш любимый ванильный зефир купили, он в шкафу лежит, ждет вас. Может, Андрей в субботу приедет за вами на машине и привезет обратно? Мы все обсудим, правда. Условия пересмотрим.
Ирина в этот момент поливала пышную герань на кухонном подоконнике. Она аккуратно поставила маленькую лейку на стол и вытерла влажные пальцы о полотенце.
— Дарья, скажи честно, — произнесла она ровно, без усмешки и без раздражения. — Это Матвей по мне скучает? Или вам с Андреем снова понадобился человек, который бесплатно моет полы, варит супы и сидит с ребенком с утра до ночи?
На том конце провода возникла пауза. Короткая, но очень выразительная. Потом Дарья заговорила уже не так сладко; в голосе проступили привычные колючие нотки.
— Ну зачем вы сразу так, мама? Мы ведь семья. Родные люди должны помогать друг другу, идти навстречу, особенно когда кому-то тяжело.
Ирина посмотрела на алые соцветия герани за стеклом и чуть заметно улыбнулась.
— К Матвею я обязательно приеду, — сказала она четко. — Тогда, когда сама решу. На пару часов в субботу, с гостинцами, фруктами и подарком. Поиграю с ним, почитаю книжку, обниму. Но жить у вас и снова превращаться в круглосуточную прислугу, которую еще и попрекают каждым пустяком, я больше не стану. Вы родили ребенка — вам его и растить. А зефир отдайте Матвею.
Она нажала на кнопку завершения вызова, положила телефон экраном вниз и вернулась к своим цветам. За окном начинался тихий ясный день. Впереди были прогулка по любимому парку, горячий чай, давно отложенная книга и ее собственная спокойная жизнь, которую она больше не собиралась никому дарить за бесценок.