Я лишь развёл руками:
— Это её выбор.
— Андрей!
— А что — Андрей? Я поступил так, как считал правильным. Если твоя мама уверена, что зять должен быть бесплатным водителем, то это уже не моя обязанность, а её ожидания.
Наталья опустилась на табурет и некоторое время сидела молча, глядя в одну точку.
— Всё равно можно было сказать помягче.
— Помягче? Наташ, я два месяца был максимально мягким. Возил, ждал, терпел, делал вид, что так и надо. Дальше — всё.
Следующие дни прошли как будто под стеклянным колпаком. В доме было тихо, но эта тишина давила сильнее любого скандала.
Галина Павловна не звонила. Наталья каждый вечер сама набирала её номер, однако разговоры получались короткими и сухими. Я слышал обрывки: «Да, всё нормально», «Нет, ничего не нужно», «Ладно, пока».
В пятницу Наталья пришла с работы какая-то задумчивая, сняла куртку и сказала:
— Мама передала, что завтра на рынок поедет на такси.
— Замечательно.
— Она это сказала специально. Чтобы я тебе пересказала.
— Ну вот, пересказала. Дальше что?
Наталья долго смотрела на меня, будто пыталась понять, действительно ли я такой спокойный или только притворяюсь.
— Тебе совсем не стыдно?
Я на секунду задумался. Если говорить честно — нет. Не стыдно.
В субботу ближе к обеду позвонила Наталья. Она была на смене в гостинице.
— Мама только что написала. Такси от её дома до рынка обошлось в сто десять гривен. Обратно ещё столько же — всего двести двадцать. Потом до аптеки — ещё примерно семьдесят пять. К Вере она уже не поехала, сказала, что слишком накладно.
Я невольно усмехнулся:
— Значит, начала считать.
— Она злится.
— Пусть злится.
— Андрей, может, ты всё-таки… ну, скажешь ей что-нибудь мирное? Чтобы не было этой войны.
— Нет.
Наталья тяжело выдохнула и отключилась.
Прошла ещё неделя. Потом третья.
Галина Павловна продолжала ездить на такси. По словам Натальи, это было и дорого, и неудобно, и вообще «позор какой-то, когда родной зять не может подвезти мать своей жены».
Но мне она так ни разу и не позвонила.
А я впервые за долгие месяцы провёл субботу так, как хотел сам. Проснулся не по будильнику, а ближе к десяти. Полежал, полистал новости, потом спокойно пожарил картошку с грибами и пообедал без спешки, без чужих маршрутов и просьб «заехать всего на минутку».
Вечером Наталья вернулась уставшая, но почему-то с улыбкой.
— Хочешь знать, что сегодня мама сказала?
— Что я скряга и бессовестный человек?
— Нет. Сказала, что таксист попался вежливый, довёз быстро и аккуратно. И что, может быть, так даже не совсем ужасно.
Я удивлённо приподнял брови.
— Вот это уже движение вперёд.
С тех пор минуло два месяца.
Галина Павловна теперь вызывает такси. Иногда приезжает к нам — всё с теми же мандаринами или пачкой магазинного печенья. Отношения постепенно выровнялись. Не сразу, не идеально, без прежней лёгкости, но жить стало можно.
Ту самую таблицу с расходами я не выбросил. Она лежит в ящике письменного стола, среди старых чеков, квитанций и гарантийных талонов.
Порой я достаю её, смотрю на строчки и думаю, какая всё-таки странная вещь — семья. Можно годами молчать, проглатывать раздражение и убеждать себя, что так правильно. А можно однажды сказать вслух то, что давно накопилось. Неловко, резко, неприятно — зато честно.
И потом как-то продолжать жить дальше.
Вчера Наталья спросила:
— Если бы всё повторилось, ты снова показал бы маме эту таблицу?
— Да, — ответил я. — Только сначала попробовал бы поговорить. По-человечески. Без листков и подсчётов.
— Думаешь, она бы услышала?
— Не знаю. Но шанс дать стоило.
За окном уже апрель. Снег растаял, деревья вот-вот выпустят листья, а по тротуарам носятся дети в резиновых сапогах, шлёпая по последним лужам.
Скоро снова суббота.
Я собираюсь выспаться до десяти, потом съездить в гараж и наконец-то заменить масло, до которого не доходили руки ещё с осени. А Галина Павловна, скорее всего, вызовет машину и отправится на рынок за свежим творогом.
На днях Наталья, между прочим, сказала, что мать жалуется подругам: зять, мол, совсем распоясался — с родной тёщи деньги берёт. Вера её жалеет, а соседка по площадке заявила, что таких зятьёв нужно гнать в шею.
Я только плечами пожал. Пусть обсуждают.
Зато субботы теперь мои.