— У мамы есть полное право иметь запасные ключи! — орал Денис, пока его мать стояла посреди нашей спальни и разглядывала меня так, будто застала не в моей же квартире, а на месте преступления.
— У неё есть полное право сначала нажать на звонок! — сорвалась я, прижимая к себе шёлковую подушку с вышитым павлиньим пером. Ткань едва прикрывала меня до бёдер, и от этого унижение жгло сильнее. — Денис, она вошла своим ключом в субботу утром! Просто открыла дверь и зашла! Я только из душа вышла!
— А что мне было делать, если на стук никто не реагирует? — из коридора донёсся скрипучий, торжествующий голос Ларисы Павловны.
Связка ключей звякнула так резко, словно кто-то щёлкнул затвором. Затем по паркету прихожей раздались тяжёлые уверенные шаги. Свекровь направлялась прямо к нам и даже не сделала вид, что собирается задержаться у двери. Она распахнула створку шире, вошла в комнату и медленно провела по мне презрительным взглядом — от мокрых волос до босых ступней.
В руках у Ларисы Павловны был горячий контейнер, укутанный кухонным полотенцем в мелкий горох. От него поднимался пар.
— Срамота, — сухо бросила она, будто обсуждала не собственное вторжение в чужую спальню, а утреннюю сырость за окном. — Женщина взрослая, а стоит почти голая перед окнами. А если бы почтальон увидел? Или мастер какой-нибудь заглянул? Денис, сынок, я голубцы принесла. С индейкой, как ты любишь. А то твоя, смотрю, только мокротой тебя и кормит.
Денис сразу как-то обмяк. В своей нелепой серой пижаме он переступал с ноги на ногу и упрямо смотрел в плинтус, будто именно там могло быть написано объяснение, которое спасло бы его от выбора стороны.
— Мам, ну ты бы хоть чуть-чуть позже пришла… — неуверенно пробормотал он.
Но стоило Ларисе Павловне резко посмотреть на него, как муж осёкся. Через секунду он уже повернулся ко мне и заговорил совсем другим тоном:
— Валерия, ну хватит уже устраивать представление! Накинь одеяло и перестань позориться. Мама о нас заботится, с самого утра в электричке ехала, а ты из-за пустяка скандал раздуваешь!
Я смотрела на них обоих и не произносила ни слова. Подушка неприятно холодила разгорячённую кожу. С мокрых волос по спине стекали капли, оставляя тонкие ледяные полосы. И именно тогда внутри меня что-то окончательно треснуло. Не громко, не со взрывом, а тихо и безвозвратно — как сухая ветка, которая ломается под тяжестью зимнего снега.
Это не было внезапной вспышкой раздражения. Нет. Эта сцена стала итогом целого года нашей жизни в квартире, первый взнос за которую был внесён только из моих денег — из накоплений, оставшихся после продажи бабушкиного наследства.
Лариса Павловна между тем с видом хозяйки поставила банку с голубцами на мой туалетный столик, прямо на пудру и рядом с любимыми духами.
— Проветрить тут не мешало бы, — бросила она уже через плечо, направляясь к кухне. — Воздух тяжёлый, духами несёт на весь подъезд.