Свекровь уже во второй раз за какие-то десять минут вышла из кухни в коридор.
— Там, случайно, не звонят? — донёсся оттуда её голос.
Домофон не издал ни звука. Я как раз нарезала хлеб и прекрасно слышала тишину.
— Никого нет, Вера Павловна. Возвращайтесь, чай остывает.
Но обратно она пришла не сразу. Сначала задержалась возле вешалки, зачем-то тронула моё пальто, поправила плечики, одёрнула рукав, словно проверяла, как у меня всё висит.
— Неровно, — заметила она наконец и только после этого села за стол.
Потом, как обычно, разговор свернул на Андрея. Мол, он уже вторые сутки на объекте в Сумах, мотается туда-сюда, исхудал, а я, конечно, мужа нормально не кормлю. Я молча слушала и продолжала резать хлеб.
— Марин, а сумка твоя где обычно лежит? — вдруг спросила она.
— В прихожей. На тумбочке.
— Вот и правильно. У нас тоже там всегда висела.
Звонок в дверь раздался уже ближе к двенадцати. Свекровь поднялась быстрее меня и направилась открывать, будто это была её квартира. Хотя приходила она своими ключами, дверь всё равно распахивала с таким видом, словно гости явились именно к ней.
На лестничной площадке стояли Лариса Васильевна из сорок второй квартиры и Виктор Николаевич, сосед сверху. Лариса Васильевна была в домашнем халате, телефон торчал у неё из кармана.
— Вер, ты же звала, — сказала она, переступая с ноги на ногу.
— Я, — подтвердила свекровь. — Заходите. Пусть свидетели будут, пусть люди посмотрят.
— Я никого не приглашала, — сказала я.
— А тебя никто и не спрашивал.
Они сняли обувь. Виктор Николаевич остался возле двери, сложив руки за спиной, как человек, который попал не туда, но уйти уже неудобно. Лариса Васильевна прошла на кухню и устроилась на табурете Андрея.
Свекровь встала посреди комнаты и заговорила нарочито громко. Обращалась она не ко мне — к соседям.
— У меня кольцо исчезло. Мамино, ещё от бабушки. Пятьдесят первого года, внутри гравировка, буквы. Золото, камень тёмный. Единственная память, которая от свекрови осталась.
— Ой, Вер… — протянула Лариса Васильевна.
— Андрей на прошлой неделе позвонил: «Мам, достань бабушкино кольцо, хочу Марине на нашу четвёртую годовщину подарить». Открываю шкатулку — а там пусто. — Она сделала паузу, чтобы все успели проникнуться. — И кто ко мне ходит? По воскресеньям — она. Больше никто.
Виктор Николаевич неловко кашлянул.
— Вера Павловна, вы сейчас при посторонних людях обвиняете меня в краже, — тихо сказала я.
— Я говорю как есть. Ты ко мне по воскресеньям приходишь? Приходишь. В мою комнату заходила? Заходила. Шторы мне вешала.
— Вешала.
— Ну вот.
— А в марте у меня ещё ложки пропали, мельхиоровые, с вензелем, — добавила она и повернулась к Ларисе Васильевне. — Я тогда промолчала.
— Эти ложки потом нашлись, — напомнила я. — В ящике под клеёнкой. Вы сами вечером звонили мне и смеялись.
— Я позвонила, чтобы тебя не позорить.
Лариса Васильевна посмотрела на меня. Этот взгляд я знала слишком хорошо: человек ещё не выбрал, кому верить, но уже просчитывает, с кем ему потом спокойнее жить в одном подъезде.
— И деньги с полки в коридоре тоже пропадали, — продолжила свекровь. — На лекарства были отложены, в конверте. Это я, по-твоему, тоже выдумала?
— Вы их Ольге отдали при мне. В прошлое воскресенье. У самой двери, пока она обувалась.
— Ольга — дочь, — произнесла свекровь таким тоном, будто это объясняло абсолютно всё.
Для неё это действительно объясняло всё. И объясняло уже четыре года.
Нож для хлеба всё ещё оставался у меня в руке. Я положила его на доску, вытерла ладони о кухонное полотенце и повесила его на левый крючок.
— Я у вас ничего не брала.
— Тогда докажи, — сразу сказала Вера Павловна. — Честному человеку что? Раз плюнуть. Пойдём, карманы проверим.
Лариса Васильевна даже привстала.
— Вер, ну это уже…
— Сиди, — резко оборвала её свекровь. — А то потом сама же по подъезду пересказывать будешь.
Она двинулась в прихожую, и мы все, как по команде, пошли следом. Так всегда выходит: если один человек идёт уверенно, остальные почему-то автоматически тянутся за ним.
Свекровь сняла с вешалки моё короткое серое пальто, которое я носила с сентября. Подержала его перед собой на вытянутых руках, словно оценивая вес. Потом сунула ладонь в правый карман и тут же вытащила обратно.
На раскрытой ладони лежало кольцо. Тонкий золотой ободок, тёмный камень.
В коридоре повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник на кухне. Виктор Николаевич уставился в пол. Лариса Васильевна смотрела на кольцо, приоткрыв рот.
— Ну? — сказала свекровь. — И как это, по-твоему, называется?
Но я смотрела не на кольцо. Мой взгляд поднялся выше — к полке над вешалкой. Там, между вазой и коробкой с перчатками, стояла маленькая белая штука размером примерно с пачку сигарет. Мы установили её весной, после того как из тамбура во второй раз унесли посылку.
— Лариса Васильевна, не уходите, — сказала я. — Виктор Николаевич, вас тоже прошу остаться. Нужно всего двадцать секунд.
Свекровь сжала пальцы, пряча кольцо в кулаке.
— Зачем это им оставаться? Ты уже наговорилась.
— Останьтесь, — повторила я и потянулась за телефоном.