Экран разблокировался не сразу: приложение, как назло, открылось только с третьей попытки. У меня это постоянно — пальцы влажные после теста или хлеба, сенсор капризничает. Записи сохранялись на карте памяти ровно семь дней.
— Это ещё что такое? — настороженно спросила свекровь.
— Камера.
— Какая ещё камера?
— Та самая, на полке. Вы весной её видели. Ещё сказали тогда, что мы тут магазин устроили, осталось только турникет поставить.
Лариса Васильевна перевела взгляд туда, наверх. Я успела заметить, как у неё дрогнуло лицо: сперва явное непонимание, а потом оно исчезло, будто его стёрли.
Я открыла сегодняшнюю запись и отмотала назад. На экране высветилось время — 11:42.
Прихожая. Вера Павловна в своей кофте появляется в кадре, бросает быстрый взгляд в сторону кухни — оттуда слышно, как я гремлю посудой и включаю воду. Потом она лезет в сумку, вытаскивает что-то небольшое, сжатое между пальцами. Берёт моё пальто за воротник, приподнимает. Просовывает руку в правый карман. Поправляет рукав, словно ничего не произошло, и выходит из кадра.
Лариса Васильевна подалась к телефону так близко, что мы едва не стукнулись лбами.
— Вера, — выдохнула она. — Вера Павловна, так это же вы.
— Это подделка, — резко сказала свекровь.
— Какая подделка? — Лариса Васильевна даже отпрянула. — На вас эта же кофта сейчас надета.
Виктор Николаевич уже молча застёгивал куртку. Он не вмешивался, не задавал вопросов. Только перед самым выходом обернулся ко мне и тихо сказал:
— Простите.
Хотя ему-то извиняться было совершенно не за что.
Лариса Васильевна поднялась, одёрнула халат, дошла до двери и остановилась у порога.
— Вера, я с вами двадцать лет здоровалась, — сказала она глухо.
И вышла следом.
Замок щёлкнул. В прихожей остались только мы со свекровью. Моё пальто всё ещё висело у неё на согнутой руке, как старая тряпка.
— Сотри, — потребовала она.
— Нет.
— Марина, удали немедленно. Я тебе говорю. Я мать. Я хотела, чтобы Андрей наконец понял, пока не поздно.
— Что именно понял?
— Что ты его не любишь.
Она опустилась на банкетку. Пальто сползло с её локтя и упало на пол. Поднять его она даже не попыталась.
— Я хотела тебя проверить, — произнесла она уже тише. — Положила кольцо и ждала: признаешься или будешь молчать.
— Вы позвали соседей заранее. Минут за сорок. Лариса Васильевна пришла из квартиры в халате.
Свекровь замолчала.
— Ты всё получила готовым, — наконец сказала она. — Квартира, мужчина, порядок, уют. Пришла и села. А я его с четырёх лет одна поднимала.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. Я на двух работах пахала. Полы в подъездах мыла. Вот руки мои посмотри. — Она показала ладони и тут же спрятала их. — Всё ради него. А кольцо — семейное. Для настоящей семьи. По крови.
— Так кольцо у вас пропало? Или всё-таки нет?
Она метнула на меня быстрый взгляд исподлобья. Впервые за всё утро в её глазах мелькнул страх. Тогда я ещё не поняла, чего именно она испугалась.
— Удали запись, — сказала Вера Павловна. — И я больше ни одного плохого слова тебе не скажу. Андрей ничего не узнает. Будем жить, как жили.
Я протянула ладонь.
— Ключи.
— Что?
— Ваши ключи от этой квартиры.
— Это квартира моего сына.
— Это моя квартира. Я купила её ещё до всех вас: продала свою комнату и семь лет откладывала. Андрей здесь прописан, Андрей здесь живёт. А ключи вы получили три года назад только потому, что он попросил.
Она долго снимала связку с брелока. Цепляла ногтями кольцо, дёргала, нервничала. Один ноготь у неё надломился, но она всё равно молча возилась, пока не сняла. Потом положила мне на ладонь два тёплых ключа.
После этого обулась, подхватила сумку и уже в дверях бросила:
— Кольцо верни. Оно не твоё.
— Оно побудет у меня до разговора с Андреем.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала свекровь.
И пошла вниз пешком, хотя мы жили на седьмом этаже.
Минут через двадцать зазвонил телефон. На экране высветилось: Андрей.
— Марин, — сказал он без приветствия, — мать рыдает, звонит мне. Что вы там опять устроили?
Ночью кольцо лежало на столе под настольной лампой, и только тогда я смогла рассмотреть его как следует.
Утром я взяла его и пошла в маленькую мастерскую возле рынка — туда, где делают дубликаты ключей и меняют батарейки в часах. Мастер вставил в глаз лупу, покрутил кольцо под светом, капнул на металл чем-то из маленького пузырька.
— Серебро, — сказал он. — Девятьсот двадцать пятая проба, клеймо вот здесь. Камень — обычный фианит.
— А может быть, это золото так потемнело? — спросила я.
Мастер посмотрел на меня с усталой жалостью, положил кольцо на кусок замши и придвинул обратно.
— Женщина, ему цена гривен шестьсот. И то если найдёте, кому продать.
— А внутри есть гравировка? Буквы, дата, год?
— Ничего. Гладкое.
Я вышла из мастерской и села на лавку возле подъезда. Через пару минут Лариса Васильевна понесла мусор, заметила меня и опустилась рядом.
— Ну? — спросила она.
— Серебро. Оценили примерно в шестьсот гривен.
— В шестьсот? — Она даже пакет с мусором поставила на землю. — Да я внучке похожее на ярмарке за триста брала, ещё и с двумя камушками. Она его в ломбарде купила, точно говорю. — Лариса Васильевна помолчала, потом повернулась ко мне. — Марина, тебе заявление надо писать.
— Какое ещё заявление?
— Обычное. Видео у тебя есть.