— И свидетеля у тебя не один, а сразу двое, — продолжила Лариса Васильевна. — За такое её хотя бы к участковому вызовут, объяснение заставят писать. После этого она к твоей двери и близко не подойдёт.
Я молча крутила между пальцами то самое серебряное кольцо.
Пойти и написать заявление было легче всего. Отдел полиции — в десяти минутах ходьбы, с утра уже принимают. Но я так и не пошла. Не из жалости к Вере Павловне. Просто тогда пришлось бы сидеть перед чужим человеком в форме и вслух рассказывать, в какую семью я попала четыре года назад и за какого мужчину вышла замуж. А я не хотела произносить это вслух. Гордыня, наверное, самый глупый советчик.
— Не стану, — сказала я наконец.
— Ну и дурочка ты, Марина, — мягко вздохнула Лариса Васильевна и пошла к мусорным бакам.
Вернувшись домой, я открыла общий семейный чат. Он назывался «Наши». Там были тётки, двоюродные родственники, свекровь, Ольга с мужем, Полина. Я в этот чат почти никогда не писала, в основном только читала.
Неделей раньше Андрей за ужином смеялся:
— Ольга опять ногти свои выставила, хвастается. Людям заняться нечем.
Я пролистала переписку назад и нашла тот снимок.
На тёмной столешнице лежала женская рука. Ногти — густого вишнёвого цвета, рядом чашка. А на безымянном пальце — кольцо. Узкий ободок, тёмный камень.
Я увеличила фото до предела.
Это было оно. Бабушкино кольцо, тысяча девятьсот пятьдесят первого года, тяжёлое, с маленькой царапиной почти у самого камня. Я помнила эту царапину: весной видела её на кухне у свекрови, когда Вера Павловна на минуту позволила мне подержать кольцо на ладони, а потом сразу убрала обратно.
— Невестке отдам, когда невестка заслужит, — сказала она тогда и захлопнула шкатулку.
— Так вот ты где, — произнесла я в пустую кухню.
Значит, никакой кражи не было. Вера Павловна сама передала кольцо дочери. А когда Андрей попросил достать семейную драгоценность, она просто назначила воровкой меня.
Фотография лежала в чате с седьмого июля. Три месяца. Её успели увидеть все двадцать три участника, Андрей в том числе.
Я набрала свекровь. Она ответила почти мгновенно.
— Передумала? — спросила она вместо приветствия.
— В мастерской сказали: серебро, фианит. Оценили примерно в шестьсот гривен. И никакой гравировки внутри нет.
На том конце стало тихо. Только телевизор у неё где-то фоном бормотал.
— Вера Павловна, — продолжила я, — на фотографии Ольги от седьмого июля у неё на пальце бабушкино кольцо. Я увеличила снимок.
Она сбросила вызов.
Ольге я отправила всего одну фразу: «Красивое кольцо. С гравировкой?» Сообщение она прочитала через минуту. Потом появились три точки: печатает. Они подёргались, пропали, снова появились — и исчезли окончательно. Ответа так и не пришло.
Ближе к пяти зазвонил домофон. На маленьком экране я увидела Веру Павловну. Она стояла у подъезда в том же пальто и смотрела прямо в камеру, будто мне в лицо.
— Открывай.
— Нет.
— Я тогда здесь останусь. Соседи начнут ходить — все увидят.
Я нажала кнопку, но дверь квартиры не открыла. Вышла сама на площадку и прикрыла её за спиной. Мастер уехал около часа назад, замок уже был новый, а ключи лежали в кармане моего халата.
Свекровь поднялась на лифте и всё равно запыхалась, пока прошла несколько шагов до моей двери.
— Верни кольцо.
— Какое именно? Серебряное можете забрать хоть сейчас, оно в тумбочке. А второе у вашей дочери.
— Ольге оно нужнее, — заговорила она быстро, сбивчиво, словно репетировала всю дорогу в маршрутке. — У неё Полина, ипотека, муж никакой. А тебе зачем? Ты бы его и не носила.
— Андрей хотел подарить его мне.
— Вот поэтому! — вырвалось у неё, и она сразу прикусила язык.
За соседской дверью работал телевизор. Кажется, говорили прогноз погоды.
— Андрею не рассказывай, — уже тише попросила Вера Павловна. — Он к Ольге после такого вообще ездить перестанет. Ты же знаешь его характер. Он не умеет прощать.
— А меня, выходит, простит?
— Тебя он любит.
— Поэтому меня можно выставить воровкой?
Она порылась в сумке, достала платок, вытерла шею и отвела взгляд на мою дверь.
— Я тебе другое куплю, — сказала она. — В субботу поедем в центр, сама выберешь. Хочешь с одним камнем, хочешь с двумя.
Я молча зашла в квартиру и повернула ключ в новом замке так громко, чтобы она точно услышала.
Андрей вернулся около девяти вечера.
Он бросил сумку в прихожей, скинул ботинки, и мне хватило одного взгляда на его спину, чтобы понять: ему уже всё рассказали. Только рассказали в той версии, где виноватой снова была я.
— Марин, я вымотался, — произнёс он прямо с порога. — Давай без долгих разговоров. Ты извинишься перед мамой, и на этом закроем тему.
— Сядь, пожалуйста. Я хочу тебе кое-что показать.
— Я ничего смотреть не собираюсь.
Я всё равно разблокировала телефон, открыла запись и положила его перед Андреем экраном вверх. Всего двадцать секунд. Больше там и не требовалось.
Он отвернулся, как ребёнок, которому подносят ложку с лекарством.
— Андрей, здесь видно, как она сама кладёт кольцо мне в карман.
— Мне не нужно это видеть.
— Почему?
Он сжал челюсть и ответил, не глядя на экран:
— Потому что это моя мать.