Все они были с номерами, со штампами, с аккуратными полями для подписей. То есть работы мне хватало на весь вечер.
Артём появился на кухне почти сразу. Заметил разложенные бумаги и замер у входа.
— Это ещё что такое?
— Документы, — ответила я, не поднимая головы. — Мне нужно подготовить акт до пятницы.
— Прямо здесь? На столе, за которым мы едим?
— Я ничего не испачкаю. Через час всё соберу.
Он подошёл ближе, снял верхний лист, пробежал глазами по строкам и криво усмехнулся.
— Акт приёмки. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Кристина, ты сама себя слышишь? Ты ковыряешься в этих древних бумажонках за тринадцать тысяч гривен и называешь это работой?
— Это не бумажонки. Это архивные документы. Они имеют значение.
— Для кого? Кому сейчас нужен акт за восемьдесят седьмой год? Да никому. Ты просто перебираешь хлам. И этот хлам ещё и домой притащила.
Он взял всю стопку — все двадцать три листа — и небрежно сдвинул её к краю. Два листа сразу соскользнули вниз. Я наклонилась, чтобы поднять их, но он снова толкнул бумаги. На пол упали ещё четыре.
— Убери отсюда. Я есть хочу.
Наверное, в тот момент я должна была возмутиться. Сказать хоть что-нибудь. Остановить его. Но я молча собрала листы, разложила их по порядку, сверила нумерацию. Один бланк оказался помят, и как раз на печати пошла резкая складка. Я прижала его ладонью, будто это могло что-то исправить, потом забрала всю пачку и ушла в комнату.
Следующие два дня мне пришлось переделывать акт. Из-за испорченного листа я пошла к начальнику отдела, объясняла ситуацию, просила новый бланк, потом ехала на склад за архивной коробкой. Четыре часа пропали впустую. Просто потому, что Артём решил подвинуть мои бумаги.
Но самым мерзким оказалось даже не это.
Самое гадкое он сказал спустя неделю, когда я осторожно спросила о его следующей поездке.
— Ты теперь за мной следишь? — Он стоял в прихожей и натягивал ботинки. — Кристина, я не обязан отчитываться перед женой, которая за всю жизнь дальше своего архива никуда не выбралась. Ты вообще понимаешь, что в этой семье деньги зарабатываю я один?
Один.
Мои тринадцать тысяч гривен будто не существовали. Двадцать лет в архиве — не профессия. Моё терпение — не вклад. Моя усталость — не усталость.
И тогда я впервые отчётливо поняла: он бьёт именно туда, где больнее. В мою зарплату. В мою должность. В мою вечную незаметность. Чем ничтожнее я себя чувствую, тем реже задаю вопросы.
В тот вечер я решилась на то, что откладывала слишком долго. Дождалась, пока он уедет, нашла номер его офиса и позвонила в приёмную. Артём работал инженером в строительной фирме.
Я назвалась и спросила ровным голосом:
— Подскажите, пожалуйста, Артём Павлович сегодня на объекте в Полтаве?
На том конце повисла пауза. Потом послышался шелест бумаг.
— У Артёма Павловича на этой неделе командировок нет, — сказала девушка. — И на прошлой тоже не было. У нас сейчас вообще межсезонье, выезды начнутся только с декабря.
Межсезонье.
Командировки — с декабря.
А он уезжал по шесть-семь раз в год. Каждый раз на три, иногда на пять дней. И так уже восемь лет подряд.
Я положила трубку. Руки не тряслись. Они просто стали чужими — тяжёлыми, деревянными. Я сняла очки, положила их рядом с телефоном. Через минуту снова надела.
Сорок, может, пятьдесят поездок за восемь лет. Если считать примерно по шестнадцать тысяч гривен на каждую — дорога, гостиница, еда, какие-то подарки… В голове быстро сложилась страшная сумма. Около восьмисот тысяч гривен. Не его личных. Наших. Из общего бюджета. Из денег, которые я экономила, откладывала, считала по копейкам.
И именно тогда на тумбочке тихо звякнул планшет.
Обычный звук обновления. Новый файл в облаке. В другой день я бы даже не посмотрела: мало ли что синхронизируется. Но название сразу бросилось в глаза. Видеофайл. Сегодняшняя дата. Запись с регистратора его машины.
Планшет лежал экраном вверх. Я коснулась папки облачного хранилища и увидела среди рецептов, старых квитанций и фотографий Марины новую папку: «Регистратор». Внутри было семь файлов. Все — за последние три месяца.
Артём никогда толком не разбирался в настройках. Купил планшет, включил синхронизацию и забыл. Видимо, регистратор в машине тоже отправлял записи в облако автоматически. Он либо не знал об этом, либо давно выбросил из головы.
Я открыла первый ролик.
Салон автомобиля. Серая «Камри». Его руки на руле. На пассажирском сиденье — женщина. Тёмные волосы собраны в хвост, голова чуть запрокинута, она смеётся.
— Артём, ну зачем ты так летишь? Мы же никуда не опаздываем.
— Хочу заселиться до пяти. Там бассейн только до семи открыт.
— Снова «Лагуна»?
— А что не так? Тебе же там нравится.
«Лагуна». Бассейн до семи.
Я включила второй файл. Потом третий. Потом четвёртый.
Везде была она. Тот же голос, та же женщина, тот же смех. Он называл её ласково, уменьшительным именем. Она отвечала ему таким же нежным тоном, будто имела на это полное право. В третьей записи Артём уже говорил по телефону с гостиницей и оформлял бронь на стандартный номер.