— Дай ей включить, — негромко произнёс Иван. — Пусть все дослушают.
Я нажала на следующий файл — пятый. Тот самый, где звучал уже не отель и не бронирование, а просьба о деньгах.
Из телевизора раздался женский голос:
«Артём, мне за квартиру платить надо. Ты же обещал ещё в прошлом месяце».
Следом — его, усталый, привычный:
«Завтра скину. Десяти тысяч хватит?»
«Лучше двенадцать. У меня ещё кредит висит».
Я медленно повернулась к людям за столом.
— Двенадцать тысяч гривен каждый месяц, — сказала я. — Ей. Из наших общих денег. Восемь лет подряд.
Тамара Юрьевна поднялась не сразу. Сначала вцепилась пальцами в спинку стула, будто пол под ней качнулся. Потом выпрямилась, посмотрела на Артёма, затем на меня и снова на сына.
— Артём, — выговорила она глухо. — Скажи, что это неправда.
Он не ответил. Просто стоял, побледневший, с влажным лбом. На его руке поблёскивали часы — те самые, за двадцать восемь тысяч гривен. От циферблата по потолку скользнул холодный отблеск.
— Мам, — наконец начал он, — ты всё не так поняла. Это совсем не то, что…
— Нет, пап, — перебила Марина.
Она тоже поднялась. Говорила спокойно, почти без выражения, только подбородок у неё предательски дрожал.
— Это ровно то, что мы сейчас слышим. Ты восемь лет изменял маме.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Наталья тихонько всхлипнула и прикрыла рот ладонью. Денис переглянулся с женой, и они почти одновременно начали вставать, явно собираясь уйти. Кирилл сидел неподвижно, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
Артём резко дёрнул провод из розетки. Экран телевизора мгновенно потемнел.
— Ты ненормальная, — бросил он мне. — Специально всё устроила, да? При всех. При моей матери. Ты хоть понимаешь, что натворила?
— Понимаю, — ответила я. — Я показала то, что ты прятал от нас восемь лет. Шесть, иногда семь поездок за год. Каждая — примерно по шестнадцать тысяч гривен. Почти два месяца ежегодно тебя не было дома. А я тем временем гладила тебе рубашки, собирала сумки и варила борщ.
Он сорвал с вешалки куртку. Уже у двери обернулся.
— Я тебе этого никогда не прощу.
Я сняла очки и положила их на стол. Всё вокруг тут же расплылось, но его лицо я всё равно различала.
— Ты мне? — тихо спросила я. — Восемь лет, Артём. Восемьсот тысяч гривен. И это ты мне не простишь?
Дверь захлопнулась так сильно, что на столе звякнули рюмки.
После этого гости стали расходиться. Никто не говорил громко, никто не задавал вопросов. Просто брали вещи, отводили глаза и исчезали в коридоре.
Тамара Юрьевна задержалась у входа. Она пыталась застегнуть пальто, но пальцы у неё дрожали, пуговицы никак не попадали в петли. Я подошла и молча помогла ей.
Свекровь посмотрела на меня устало, почти с укором.
— Зачем ты так, Кристина? При людях… Можно же было иначе.
Я ничего не сказала.
Она ушла.
Марина осталась со мной. Мы вместе убирали со стола, не произнося ни слова. Капустный пирог, над которым я возилась утром, так никто и не тронул. Я вынесла его на кухню и выбросила целиком — ровный, красивый, нетронутый. Почти четыре тысячи восемьсот гривен на продукты. Два дня готовки.
Потом Марина подошла и обняла меня. Крепко, по-детски, как тогда, когда маленькой боялась грозы.
— Мам, — прошептала она, — ты всё сделала правильно.
Я смотрела на обеденный стол. На пустые стулья. На рюмку, из которой Артём так и не допил. На планшет возле телевизора — он лежал экраном вниз, будто тоже больше не хотел ничего показывать.
За окном мелко накрапывал дождь. В квартире стало непривычно тихо.
И вдруг я вспомнила, что духовка всё ещё включена. Самая обычная, бытовая мысль. Но именно она словно вернула меня обратно в реальность. Я выключила духовку, протёрла столешницу и села на табурет у окна.
Впервые за восемь лет мне не надо было ждать его звонка. Не надо было собирать чемодан. Не надо было убеждать себя, что очередная «командировка» действительно командировка.
Внутри было пусто. Но в этой пустоте больше не было лжи.
Прошло два месяца.
Артём живёт у матери. Марине звонит каждое воскресенье — ровно в три часа дня. Мне не позвонил ни разу.
Заявление на развод подал он. Я пока документы не подписала. И отказ тоже не написала. Просто не знаю, как поступить.
Тамара Юрьевна передала через Марину, что я «устроила представление» и «опозорила всю семью». Кирилл однажды набрал меня сам. Сказал коротко: «Я не одобряю, что ты вынесла это при всех. Но мой брат — подлец. Это я тоже должен тебе сказать».
Лариса приходит по вторникам. Приносит морскую соль и пирожки. Мы завариваем чай, сидим на кухне и не говорим об Артёме. Совсем.
Я продолжаю ходить на работу. Разбираю бумаги, сортирую документы, копаюсь в том самом «мусоре», как он раньше это называл. По вечерам возвращаюсь домой и сижу на кухне одна.
Планшет теперь лежит на тумбочке. Облако отключено — я вызвала мастера и попросила всё настроить заново. Теперь он синхронизирует только мои рецепты.
Вчера Марина прислала сообщение: «Мам, как ты? Я переживаю за тебя».
Я написала в ответ: «Нормально. Тихо. Впервые за долгое время — тихо».
Только тишина не всегда означает, что стало хорошо.
Свекровь со мной не разговаривает. Половина друзей Артёма считает меня истеричкой. Другая половина просто молчит, и это почему-то ещё тяжелее.
Может, мне надо было поговорить с ним наедине? Закрыть дверь, выложить всё без свидетелей и решить тихо?
Или всё-таки правильно, что правду услышали все? Те самые люди, которые двадцать шесть лет сидели за нашим столом и были уверены, что у нас крепкая семья.
А вы как бы поступили на моём месте?