— …которые ты годами складывал втихаря с каждой зарплаты, — холодно продолжила Наталья. — Не делай вид, будто я не знаю про твою «подушку на всякий пожарный». Так вот, пожар уже начался. Либо ты возвращаешь мне сорок две тысячи гривен, либо завтра утром я иду в полицию и пишу заявление о незаконной сдаче жилья и мошенничестве. На твою мать, Дмитрий. Потому что в договоре стоит именно её подпись.
Татьяна Сергеевна побелела так резко, будто с неё в один миг смыли весь румянец. Она привыкла видеть Наталью удобной, мягкой, уступчивой — из тех женщин, которых можно продавить жалостью, обидой или громким вздохом. А перед ней вдруг стоял не человек, а каменная стена.
— Наталья, ты что такое говоришь? — выдохнула она. — Родную мать мужа в полицию потащишь? Из-за какой-то квартиры?
— Потяну, если понадобится, — ровно сказала Наталья. — У меня, представьте себе, тоже имеются «семейные нужды». Теперь мне на Озерной придётся заказывать клининг, менять замки и приводить всё в порядок после ваших жильцов. А Дмитрий, как выяснилось, у нас состоятельный наследник, раз так свободно распоряжается чужой недвижимостью.
— У меня нет таких денег прямо сейчас! — сорвался Дмитрий. — Я накопил только шестнадцать тысяч гривен!
— Значит, недостающие четырнадцать тысяч достанет Татьяна Сергеевна из своей неприкосновенной заначки «на чёрный день», — безжалостно отрезала Наталья. — Судя по вашей энергии, чёрный день у вас ещё не скоро, проживёте долго. А ещё двенадцать тысяч — за мои нервы, испорченную квартиру и воду. Вы же помните эти тридцать кубов?
Остаток вечера прошёл так, будто в квартире внезапно поселился арктический холод. Татьяна Сергеевна, сжав губы в тонкую нитку, молча собирала свою сумку. Дмитрий с видом человека, которого отправляют не на диван, а в ссылку, потащил из спальни подушку и плед. Кирилл и Алина по своим комнатам ходили почти на цыпочках: дети быстро сообразили, что рассерженная мама — это не просто плохое настроение, а природная катастрофа, которую разумнее переждать в безопасном месте.
Наталья осталась на кухне одна. Чай в кружке давно остыл, за окном густели майские сумерки, а внутри у неё неожиданно стало легче. Не радостно — нет. Скорее так, будто она наконец вынесла из дома тяжёлый, пыльный хлам, который годами стоял в углу и незаметно отнимал воздух.
Утром Дмитрий появился на кухне помятый, невыспавшийся и удивительно тихий. Он положил перед Натальей пачку купюр и отвёл глаза.
— Вот. Мама добавила. Она сказала, что ты её смертельно обидела. И что ноги её больше в нашем доме не будет.
— Передай Татьяне Сергеевне, что я высоко оценила такой щедрый подарок, — спокойно ответила Наталья, пересчитывая деньги. — А теперь поставь чайник. Нам ещё нужно поговорить об ипотеке и о том, каким образом ты будешь компенсировать коммунальные долги по квартире на Озерной.
На несколько дней показалось, что буря утихла. Дмитрий вдруг стал почти образцовым мужем: не спорил, не исчезал с телефоном в ванной, даже сковородку за Кириллом вымыл без напоминания. Но спустя неделю Наталья поехала на Озерную — забрать последние вещи перед нормальным ремонтом — и в почтовом ящике обнаружила странный листок.
Записка была выведена мелким аккуратным почерком Татьяны Сергеевны, таким ровным и бисерным, будто писали не ручкой, а иглой.
«Наталья, не забудь, что на антресолях в коридоре лежит мой старый сервиз “Мадонна”. В пятницу зайду забрать. Ключ у меня есть — я сделала дубликат ещё тогда, когда Дмитрий впервые менял замок. Ты ведь не думала, что я оставлю тебя совсем без присмотра?»
Наталья застыла посреди пустой прихожей, сжимая записку пальцами. В квартире стояла глухая тишина, только из ванной снова донёсся подозрительный одинокий кап. Она медленно подняла взгляд к антресолям.
Сервиз «Мадонна»? У Татьяны Сергеевны никогда в жизни не было такого сервиза. Зато у неё имелась другая страсть — прятать вещи, о существовании которых окружающим знать было не положено.
Наталья встала на табуретку и заглянула в тёмное нутро антресолей. То, что Татьяна Сергеевна называла сервизом «Мадонна», фарфором с пастушками и золотыми ободками не оказалось. Наверху лежала тяжёлая картонная коробка от импортного обогревателя, вся перемотанная синей изолентой так щедро, будто внутри хранились как минимум семейные бриллианты или секретные документы государственной важности.
— Ну и выдумщица же вы, Татьяна Сергеевна, — пробормотала Наталья, стряхивая с пальцев серую пыль. — Настоящая «Мадонна». Только с характером старой базарной ведьмы.
Коробка не желала сдаваться сразу. Наталье пришлось повозиться, прежде чем она вытащила её на свет, поставила на пол и разрезала несколько липких слоёв изоленты. Внутри, разумеется, не было никакого фарфора. Там аккуратными плотными стопками лежали старые тетради в клетку, перетянутые бечёвкой, и несколько толстых конвертов.
Наталья опустилась на край старого дивана, который квартиранты почему-то оставили, и вскрыла первый конверт. На колени ей посыпались бумаги. Сначала она решила, что это квитанции за коммуналку, но быстро поняла: нет. Перед ней были чеки из ломбардов почти десятилетней давности и расписки, написанные знакомым почерком.
«Я, Дмитрий, обязуюсь вернуть матери долг в размере…»
Даты стояли старые — ещё до их ипотеки, до всех разговоров о семейном бюджете и общей ответственности. Наталья почувствовала, как по спине прошёл ледяной холодок, и дело было вовсе не в майском сквозняке из неплотно закрытого окна. Выходило, её благоверный Дмитрий был должен собственной матери внушительную сумму ещё с тех времён, когда они «удачно» вложились в какой-то кооператив по производству чудо-стелек. Тогда Дмитрий уверял, что деньги безвозвратно пропали, и Наталья тогда пожалела его.