– У тебя ровно час. Собери необходимое. Документы на развод привезёт мой адвокат.
Марина стояла возле плиты, держа в руках дуршлаг. Горячий пар поднимался ей прямо в лицо, поэтому первые мгновения Дмитрий у дверного косяка казался не человеком, а расплывчатым тёмным пятном.
– Час? – переспросила она.
– Час, – без выражения подтвердил он. – Я не собираюсь тянуть это месяцами.
Она опустила дуршлаг на подставку и машинально вытерла руки о кухонное полотенце с вышитой уткой. Это полотенце они привезли из Полтавы позапрошлым летом и потом почти всю дорогу смеялись над нелепой птицей с кривым клювом.
Дмитрий положил мобильный на стол экраном вверх и включил отсчёт времени. В этом не было даже демонстративной жестокости. Он делал это привычно, как в мастерской, когда проверял, сколько сохнет грунтовка на крыле машины.
– Ты можешь хотя бы сказать почему?
– А что тут говорить? – он пожал плечами. – Пятнадцать лет. Я выдохся.
– В субботу мы вместе выбирали плитку для ванной.
– Это ты выбирала.
Говорил он спокойно, почти бесцветно, будто читал заранее подготовленный текст. С улицы доносились глухие удары: кто-то во дворе никак не мог захлопнуть багажник и снова, и снова опускал крышку.
– Квартира моя, – продолжил Дмитрий. – Куплена после продажи отцовской однушки на Тепличной. Добрачное имущество разделу не подлежит. Григорий подъедет, всё разъяснит.
– Я знаю, что такое добрачное.
– Тогда тем более. Обойдёмся без истерик.
Марина смотрела не ему в глаза, а на его руки. Костяшки пальцев, как всегда, были обведены тёмными следами въевшейся грязи, которую не брала никакая щётка. За пятнадцать лет эти руки почти не изменились.
– У неё есть имя? – тихо спросила она.
Он задержал ответ. И впервые за весь разговор отвёл взгляд к окну.
– Ольга.
– Давно?
– Полгода.
– Матвей в курсе?
– Сын уже взрослый. С весны работает со мной в боксе, руки у него растут откуда надо. Не втягивай его в это.
Под крышкой доходила гречка. Марина сняла кастрюлю с конфорки: если оставить, каша пригорит, а оттирать всё потом всё равно пришлось бы ей.
На сборы ушёл не час, а минут двадцать. Две сумки, коробка с личными инструментами, косметичка, зарядное устройство. В шкафу пахло сухой известью: гипсовая пыль из лаборатории въелась в рукава всех её кофт.
Григорий приехал точно в назначенное время. Молодой, в светлом плаще. В прихожей он аккуратно разулся и поставил ботинки носками к двери.
– Марина Павловна, я привёз проект соглашения, – сказал он вежливо. – Мне бы хотелось, чтобы всё прошло максимально спокойно и по-человечески.
Папка с бумагами легла на кухонный стол рядом с телефоном, где всё ещё продолжал идти таймер.
– Жильё остаётся за Дмитрием Сергеевичем как его личная собственность, – ровным голосом объяснил адвокат. – Вам предлагается компенсация в размере ста двадцати тысяч гривен и автомобиль. Машина немолодая, но исправная.
– А мастерская?
Григорий едва заметно улыбнулся и выровнял стопку листов.
– Мастерская в раздел не входит.
– Мы покупали её уже в браке.
– С юридической стороны там всё оформлено корректно, – мягко произнёс он. – Возьмите экземпляр, ознакомьтесь в спокойной обстановке. Подпишете, когда будете готовы.
Марина не подписала ни одной страницы. Забрала свой комплект документов, подняла сумки и вышла. Дмитрий не пошёл за ней к лифту. Он остался в коридоре, а за его спиной надрывался телефонный таймер, и он даже не протянул руку, чтобы его выключить.
На кухне у Ирины пахло валерьянкой и жареным луком.
Ирина Стеблова одиннадцатый год работала с Мариной в одной зуботехнической лаборатории: отливала модели за соседним столом и любила повторять, что мужчин нужно держать на расстоянии вытянутой фрезы.
– Ляжешь в комнате, – распорядилась Ирина. – Я посплю на диване.
– Нет. Я на диване.
– Марина.
– Ирина.
О диване они спорили дольше, чем Марина сегодня спорила о пятнадцати прожитых годах.
Ночью она позвонила сыну. Гудки тянулись так долго, что она успела пересчитать трещины на чужом подоконнике.
– Мам, я уже знаю, – сказал Матвей вместо приветствия.
– Я не об этом. Ты ел?
– Ел. Только не начинай, ладно? Отец сказал, вы сами разберётесь.
– Разберёмся.
– Мне завтра к восьми в бокс. Пока.
В трубке сразу пошли короткие сигналы. За окном висела чужая занавеска с подсолнухами, а во дворе фонарь мигал через раз, словно больной глаз.
Ближе к трём часам ночи Марина вдруг вспомнила о тетради.
Толстая, жёлтая, в клетку, с корешком, перемотанным скотчем. Она вела её сама, собственноручно, с того самого года, когда у Дмитрия был всего один бокс и один подъёмник. Записывала дневную выручку, отдельно наличные и оплату картой, кому сколько отдали, сколько отложили на аренду, сколько — на новый компрессор. Дмитрий терпеть не мог подсчёты: от столбиков цифр у него начинала болеть голова. Он смеялся и говорил, что для таких дел у него есть жена с аккуратным почерком.
Тетрадь лежала в секретере, в нижнем ящике, под коробкой с ёлочными игрушками.
Марина набрала Дмитрия. Ответил он не сразу; голос был сонный и раздражённый.
– Дмитрий. В секретере была моя тетрадь.
– Какая ещё тетрадь?
– Жёлтая.
Он замолчал на несколько секунд. За это короткое молчание она успела живо представить, как он садится на кровати и трёт ладонью лицо — так он всегда делал, когда не хотел говорить правду.
– Выкинул, – наконец сказал он. – Хлама в доме и без неё хватало.
Через неделю Марина приехала забрать зимние вещи.
Дверь открыла Ольга. На ней была его футболка, ноги босые, на запястье — резинка для волос. Молодая, но уже не девочка: чуть за тридцать, с коротко подстриженными тёмными волосами.
– Здравствуйте. Дмитрий Сергеевич на работе.
– Я за пуховиком.
– Да, конечно. Проходите.
Марине было странно стоять на пороге и просить разрешения войти в квартиру, где ещё недавно всё казалось её собственным домом.