— За другим ФОП, — Татьяна Константиновна подвинула к ней лист. — Рябова Ольга Андреевна. Договор аренды этого помещения оформлен на неё с апреля. И вот здесь начинается самое любопытное.
Юрист вытащила из стопки отдельную страницу.
— Всё оборудование продано ей же. По договору купли-продажи: подъёмники, компрессор, стапель, покрасочная камера, стенд развал-схождения. Полный комплект — за семьдесят две тысячи гривен.
Марина уставилась на сумму, пропечатанную в договоре словами, и первой мыслью почему-то стало: одну только покрасочную камеру они когда-то брали дороже, чем подержанную машину.
— Значит, делить уже нечего? — тихо спросила она.
— Если смотреть только на документы, почти да. Совместного имущества на бумаге осталось немного: старый автомобиль вашего мужа и половина гаража в кооперативе.
— А если не на бумаге?
Татьяна Константиновна слегка откинулась на спинку кресла.
— Заявление о прекращении деятельности он подал в марте. Оборудование ушло по договору в апреле. А о разводе он сообщил вам когда?
— В октябре.
— То есть запас времени — полгода. Спешки не было, всё готовилось спокойно и заранее. — Юрист сняла очки и положила их перед собой. — По сути это очень похоже на фиктивную сделку. Продажа имущества своей женщине за смешную цену перед разводом. Такие вещи можно оспаривать. Но суду нужны не догадки, а доказательства: рыночная стоимость оборудования, реальные обороты мастерской, подтверждение того, что продать всё это за семьдесят две тысячи гривен невозможно.
— Доказательства были, — Марина сжала пальцы. — Я пятнадцать лет всё записывала.
— В той тетради?
— Он её выбросил.
Татьяна Константиновна некоторое время молчала, потом постучала по столу дужкой очков.
— Тогда вспоминайте, что ещё могло сохраниться. Иногда остаётся именно то, о чём человек в панике забывает.
В тот день в лаборатории Марина испортила коронку. Впервые за несколько лет. Перегрела воск, нанесла его слишком горячим, слой лёг пузырями и волнами, и работу пришлось снимать полностью, чтобы потом заливать заново. Ирина без лишних вопросов забрала у неё горелку и молча пересела доделывать сама.
Домой они вернулись вместе, около восьми вечера. Марина устроилась на кухне и машинально открыла галерею в телефоне: память закончилась ещё месяц назад, надо было удалить старые снимки, до которых всё никак не доходили руки.
И тогда она увидела их.
Страницы.
Пожелтевшие тетрадные листы в клетку, снятые сверху под кухонной лампой. Её почерк. Косые колонки цифр. Подчёркнутые итоги. Пометки на полях.
Она фотографировала эти записи годами. Не потому, что заранее что-то замышляла, и не от недоверия. Просто боялась ошибиться: вечером снимала страницу, а ночью, если сон не шёл, открывала фото и пересчитывала заново — сошлось или нет. Потом это вошло в привычку. Кадр за кадром, месяц за месяцем. Так набралось больше четырёх лет.
Марина листала снимки и не могла остановиться.
Вот август, когда ставили вторую камеру. Вот декабрь, морозный, тяжёлый, когда клиентов было столько, что запись шла на две недели вперёд. Вот дневная выручка. Вот сумма, которую отдали Владимиру Васильеву. Вот деньги, отложенные на аренду. Вот наличные, прошедшие мимо кассы, потому что Дмитрий говорил: «Так все работают, Марин, не придумывай проблем».
На одной фотографии в углу попала его рука. Он тогда диктовал, сколько нужно выдать за резину, а она успела нажать на экран раньше, чем он убрал ладонь со страницы.
Ирина вышла на кухню в халате, заглянула Марине через плечо и молча поставила чайник.
— Это то, что нужно твоей юристке?
— Это то, что он не смог выбросить, — Марина смотрела на экран, почти не мигая. — Тетрадь лежала в ящике. А телефон всегда был со мной.
— Марин… Ты ведь потом будешь с этим жить.
— Я уже с этим живу.
Она просидела до половины второго ночи, складывая и сверяя цифры. По этим фотографиям выходило, что мастерская за один месяц приносила примерно столько, во сколько по договору оценили всё её оборудование.
В половине второго позвонил Матвей. Сам. Впервые за три недели.
— Мам, — сказал он без приветствия. — Отец сказал, ты к юристу ходила.
— Ходила.
— Ты бокс трогать собираешься?
— Я собираюсь забрать то, что мне принадлежит.
— Твоё, значит… — Он будто сплюнул это слово. — Мам, я там работаю. Мне через год на службу, а потом он обещал взять меня в долю. Владимир Николаевич там тридцать лет отпахал, ему шестьдесят два, куда он пойдёт, если всё развалится? Не лезь, а?
— Матвей…
— Просто не лезь.
Он отключился первым.
До рассвета Марина так и не сомкнула глаз. Бродила босиком по чужой кухне, наливала воду, садилась, снова вставала. Один раз открыла соглашение, предложенное Григорием, и нашла взглядом строку про сто двадцать тысяч гривен.
Дважды она набирала номер сына. И оба раза сбрасывала вызов ещё до первого гудка. Объяснять, что всё начал отец, было бессмысленно: Матвей и так это знал. Доказывать, что через полгода бокс всё равно оказался бы не его, а Ольги, тоже было невозможно. Такие вещи словами не доказываются — до них человек доходит только сам, когда уже поздно.
В какой-то момент ей даже показалось, что легче всего стереть всю галерею. Удалить снимки, лечь, а утром сказать Татьяне Константиновне, что никаких доказательств не осталось. Она открыла нужную папку и несколько секунд держала палец над кнопкой.
В шесть утра, когда за окном начали хлопать подъездные двери, Марина снова зашла в галерею, выделила первые сорок фотографий и отправила их Татьяне Константиновне.
Экспертизу назначили на вторник, на десять утра.
Двор перед боксами блестел после дождя, в лужах плавали крошки пенопласта и тёмные разводы масла. Эксперт Антон Павлович Романов медленно обходил подъёмник с планшетом в руках, фотографировал шильдики и серийные номера, а Ольга стояла рядом, прижимая к груди папку с документами так крепко, будто та могла защитить её от всего происходящего.
Дмитрий курил у ворот.