Увидев Марину, Дмитрий швырнул недокуренную сигарету в мокрый бетон и двинулся к ней через двор, будто решил перехватить до того, как она успеет сделать ещё один шаг.
— Забери заявление.
— Здравствуй, — тихо ответила она.
— Марина, отзови иск. Четыреста восемьдесят тысяч гривен. Сегодня. Наличными. Вечером привезу, куда скажешь.
Он тараторил, сбиваясь, проглатывая слова, и именно эта поспешность резала сильнее всего. Не просьба, не раскаяние — торг.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас запускаешь? — Дмитрий понизил голос, но от этого в нём стало больше злости. — Они всё посмотрят, оценят как есть, а потом явятся другие и начнут спрашивать, откуда у меня такие обороты при официальной кассе.
— Понимаю.
— Это же и по тебе ударит. Ты сама эти таблицы вела.
— Вела, — сказала Марина. — Своей рукой. Пятнадцать лет подряд.
Из бокса показался Владимир Васильев. Он вытирал испачканные ладони куском старой ветоши. Остановился у проёма, посмотрел то на Дмитрия, то на Марину и произнёс негромко, словно не ей, а воздуху:
— Марина Павловна… у меня внучка в первый класс идёт.
И вот от этих слов внутри у неё дрогнуло куда сильнее, чем от всех Дмитриевых угроз и обещаний.
Матвей стоял чуть поодаль, в отцовской рабочей куртке, которая висела на нём мешком и была слишком широка в плечах. Он не сделал ни шага навстречу. Просто смотрел на мать так, как смотрят на человека, который вот-вот разобьёт вещь, после чего уже ничего нельзя будет собрать обратно.
— Мам, — крикнул он через двор. — Ты же нас всех сейчас утянешь на дно.
Эксперт неловко кашлянул и попросил открыть покрасочную камеру. Ольга засуетилась, стала искать нужный ключ, выронила связку прямо в лужу, подняла и машинально вытерла о джинсы.
— Год выпуска? Наработка по часам есть? — спросил Романов деловым, ровным тоном, будто речь шла не о чужой семье, а о старом холодильнике на списание.
— Есть, — отозвался Дмитрий. — Всё есть.
И почему-то именно это — его готовность немедленно отвечать по документам, эта привычная хозяйская собранность среди разлетевшейся на куски жизни — окончательно укрепило Марину в решении: со двора она не уйдёт.
Она повернулась к Ольге.
— Вы знали, за какую сумму всё это переписали на вас?
Ольга опустила взгляд на папку, которую держала в руках, и промолчала.
Позже Марина села в старую машину, доставшуюся ей по соглашению, и ещё минут двадцать не могла вставить ключ в замок зажигания. Пальцы не слушались, будто были не её.
Решение суда огласили в конце ноября.
Сделку признали фиктивной. Оборудование вернули в состав общего имущества, оценили по рыночной стоимости, и с Дмитрия взыскали миллион сто двадцать тысяч гривен с отсрочкой на один месяц. Если деньги не будут внесены вовремя, имущество подлежит описи и продаже с торгов.
Копия решения отправилась туда, куда такие бумаги обычно уходят сами, без дополнительных заявлений. Марина понимала, что так и будет, ещё в тот день, когда подписывала иск.
Квартира осталась Дмитрию. Улица Тепличная, отцовская однушка, деньги, внесённые до брака, — в этой части суд принял его позицию. Здесь Марина проиграла полностью.
Владимир Васильев уволился в декабре. Потом устроился в сетевой автосервис на окраине: двенадцатичасовые смены, молодой начальник, постоянная спешка. Однажды Марина встретила его в маршрутке. Он поздоровался, сел у окна и всю дорогу смотрел на серый город за стеклом.
Матвей не позвонил ей ни в день рождения, ни на Новый год. Только в феврале прислал короткое сообщение из четырёх слов: «Доехал нормально. Часть под Сумами».
В лаборатории Марине выдали годовую премию и поставили вторую смену по субботам — она сама попросила. Работа держала её на плаву. Там нельзя было дрожать, нельзя было думать о лишнем: руку следовало держать ровно, взгляд — внимательным, движения — точными. На восемь часов всё остальное будто выключалось.
Она сняла однокомнатную квартиру у кольца. Перевезла туда стол, настольную лампу и складную сушилку для белья. На шкафу теперь лежала коробка с распечатками — больше четырёхсот листов, разложенных по месяцам и скреплённых зажимами. Выбросить их Марина так и не смогла.
Незадолго до Нового года приехала Светлана. Привезла банку домашнего варенья и села на табуретку в прихожей, даже пальто не сняла.
— Григорий продал гараж, а ещё половину суммы занял у моего мужа, — сказала она. — Если Дмитрий не рассчитается в срок, всё пойдёт с молотка.
— Я знаю.
— Я тебя не осуждаю, Марина. Правда. Он сам это начал. Просто я думала… думала, ты где-нибудь остановишься.
— Где именно?
Светлана долго молчала, глядя на сушилку, где висели два выстиранных полотенца.
— Не знаю, — наконец призналась она. — В том и дело, что не знаю.
Вечером Марина достала с шкафа коробку, вынула первый попавшийся лист и долго рассматривала свой почерк восьмилетней давности. Ровные столбцы, итоговая сумма, аккуратное двойное подчёркивание.
Он дал ей один час на сборы.
Она дала ему один месяц на выплату.
И теперь остаётся только спросить: была ли Марина права, когда передала суду записи, которые пятнадцать лет вела собственноручно, заранее понимая, что вместе с бывшим мужем работу потеряет старый механик, а сын перестанет с ней разговаривать? Или тот самый час на сборы был назначен ей первым — и она лишь ответила тем же способом?