Эти нехитрые покупки — хлеб, сыр, сладкое варенье в стеклянной банке — вдруг показались Наталье чем-то почти спасительным, будто в них было обещание, что мир ещё держится на простых вещах.
— Понимаешь, — негромко заговорила Ирина Сергеевна, не глядя сразу ей в лицо, — когда мужчину так ломает, он долго не может собрать себя обратно. Ему нужно найти причину, указать на кого-то пальцем. Иначе придётся признать, что виновата сама жизнь… или он сам. А с этим страшно оставаться один на один.
— Но я не хочу быть для него этой причиной, — Наталья подняла голову. Слёзы уже стояли в глазах, но она упрямо не позволяла им сорваться. — Я ведь только хотела, чтобы он выжил. Чтобы остался рядом. Разве за это можно обвинять?
— Нельзя, — твёрдо ответила Ирина Сергеевна. — Это нормальное, человеческое желание. Самое естественное. Только Дмитрий сейчас не способен услышать про нормальность. Он слышит только собственную боль.
Наталья криво усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем злости.
— То есть мне остаётся сидеть тихо и ждать, когда он перестанет видеть во мне врага?
— Не врага, — мягко поправила её Ирина Сергеевна. — Боль. Он не ненавидит тебя так, как тебе кажется. Ему больно, и он бьёт туда, куда дотягивается. Иногда правда приходится ждать. Удерживать дом, не развалиться самой, пережить этот ветер. А потом уже станет ясно: буря проходит или она поселилась навсегда.
Наталья хотела возразить. Сказать, что ждать больше нечем, что за эти полтора года она и так только держалась — зубами, руками, всем, что оставалось. Но слова не вышли. Вместо них она тихо спросила:
— А если он так и не поймёт? Если между нами теперь стена, через которую уже не докричаться?
Ирина Сергеевна тяжело вздохнула, придвинула табурет ближе и накрыла её ладони своими. Руки у неё были тёплые, немного шершавые, с запахом теста, корицы и домашней кухни.
— Тогда ты будешь знать одно: ты сделала всё, что могла. Иногда этого достаточно, чтобы перестать казнить себя.
Поздно ночью Наталья лежала одна на широкой, непривычно пустой кровати и смотрела в темноту. Ей казалось странным, почти жестоким, как устроена жизнь: выбираешь самое тяжёлое, самое правильное из возможного, а в конце остаёшься с ощущением, будто всё, что строилось годами, рассыпалось в пыль. Но под усталостью, под обидой и страхом теплилось другое чувство — тихое, упрямое, не желавшее исчезать. Она не сожалела о сделанном выборе.
Да, этот выбор ранил. Да, он забрал у неё слишком много сил. Но тогда она выбрала живого человека — того, кто был рядом, кто боролся, кто ещё мог дышать, говорить, сердиться, страдать. И если Дмитрий пока не мог принять это, если его боль закрывала от него всё остальное, — это была его боль. Не её вина.
Наутро Наталья всё-таки пошла в поликлинику сдавать анализы, которые откладывала уже несколько недель. В коридоре, среди облупленных стендов и запаха антисептика, она села в очередь. Напротив устроилась молодая женщина с маленьким ребёнком на руках. Малыш плакал, уткнувшись лицом ей в плечо, а она покачивала его и шептала почти беззвучно:
— Тише, тише… всё будет хорошо.
В этих простых словах было столько вымотанной надежды, что у Натальи внезапно сжалось горло. Она отвернулась к окну, достала телефон и открыла заметки. Писать письмо Дмитрию она не стала. Жаловаться — тоже. Просто начала составлять список дел на день: позвонить в банк, узнать насчёт рассрочки, купить продукты, спросить у врача про витамины. Маленькие, ничем не примечательные пункты. Но именно такие мелочи почему-то удерживали человека на поверхности, когда всё большое и важное уходило из-под ног.
Когда Наталья вышла из поликлиники, солнце ударило в глаза так ярко, что она невольно прищурилась. На дороге нетерпеливо сигналил автомобиль, где-то рядом смеялись люди, хлопнула дверь магазина, город продолжал жить своей обычной, шумной жизнью.
И в эту минуту Наталья вдруг ясно поняла: она тоже будет жить. Не прежней жизнью. Не той, о которой мечтала когда-то. Возможно, совсем иначе, чем планировала. Но будет.
Потому что другого выхода — не оставаться в жизни — у неё не было.