— Наталья, ты что, совсем рассудок потеряла? — голос Валентины дрогнул, но она всё ещё пыталась говорить наставительно. — Из-за такой ерунды семью разваливать?
— Для вас — ерунда, — Наталья даже не повысила голоса. — А для меня это последняя капля.
— Я отсюда не уйду! — резко выкрикнул Виктор.
Но крик вышел жалким: голос сорвался, в нём вдруг прорезалась паника. Вся его напускная важность, вся эта уверенность «хозяина дома» осыпалась в один миг. Угрожать уходом оказалось куда проще, чем услышать в ответ спокойное согласие.
— Это и мой дом тоже! — продолжал он, хватаясь за первое попавшееся. — Я здесь живу! У меня регистрация!
— Временная регистрация закончилась ещё в прошлом месяце, — Наталья сложила руки на груди. — Продлевать я её не стала.
— Я тут ремонт делал! — Виктор почти захлебнулся возмущением. — Плитку в ванной своими руками клал!
Наталья молча развернулась и ушла на кухню. Выдвинула ящик, порылась внутри и достала тот самый кухонный молоток для мяса, о котором они спорили совсем недавно. Вернувшись в гостиную, она протянула его мужу.
— Иди в ванную.
Виктор невольно отступил.
— Зачем ещё?
— Снимай свою плитку, — ровно сказала она. — Сложишь в коробку и заберёшь. Это, пожалуй, единственное, что здесь действительно твоё, Виктор. Остальное принадлежит мне.
Он уставился на молоток так, будто Наталья держала в руке не кухонную утварь, а опасную гадину. Потом беспомощно посмотрел на сестру. В этом взгляде было всё: и просьба, и растерянность, и привычная надежда, что Валентина сейчас вмешается, прикроет, как когда-то в детстве.
— Валентина… скажи ей хоть ты… Она же ненормальная…
Но Валентина уже торопливо запахивала плащ. Влезать в чужую семейную бурю, которая грозила закончиться переселением брата на её жилплощадь, ей совершенно не хотелось. Тем более если речь шла о её собственной тесной квартире.
— Разбирайтесь сами, — отрезала она, дёргая молнию. — Я в этот дурдом больше ни ногой.
Она выскочила на лестничную площадку так быстро, что дверь за ней осталась приоткрытой.
Виктор замер посреди комнаты. Без сестры за спиной он внезапно стал ниже, сутулее, как будто из него разом выпустили воздух. От прежнего грозного главы семьи не осталось ничего — только растерянный мужчина, который не ожидал, что его ультиматум примут всерьёз.
— Наташ… ну ты чего? — он попытался изобразить улыбку, но вышло криво и жалко. — Ну вспылили оба, бывает. Да ладно уже с этим Артёмом. Пусть сам выкручивается. Чего нам из-за чужого парня ругаться?
— Коробки на балконе, — напомнила Наталья.
Она смотрела на него не зло и не торжествующе. В её лице была только усталость — глубокая, накопленная за восемь лет. Усталость от человека, который жил за её счёт, пользовался её силами, её жильём, её терпением и при этом был искренне уверен, что благодарить обязана она.
И Виктор вдруг понял: это уже не очередная семейная ссора. При ссоре спорят, давят, выторговывают уступки. А здесь торг закончился.
К полуночи в прихожей стояли три картонные коробки и старый чемодан. Виктор шумно сопел, обматывая их скотчем, нарочно возился дольше, чем нужно. Он всё ещё тянул время. Всё ещё надеялся, что Наталья смягчится, позовёт его на кухню, предложит чай, скажет, что погорячилась.
Но Наталья просто стояла в дверном проёме и ждала.
Наконец он поднял самую лёгкую коробку, вышел на площадку и, не оборачиваясь, пробормотал что-то злое про неблагодарных женщин.
Наталья закрыла за ним дверь и дважды повернула ключ в замке.
Ближе к первым заморозкам общие знакомые пересказали ей свежие новости. Виктор всё-таки перебрался к сестре. Теперь Валентине предстояло делить свою старую малогабаритную квартиру с великовозрастным сыном Артёмом и неожиданно вернувшимся братом — тем самым братом, который с удовольствием рассуждал о мужской дисциплине и дорогой испанской плитке, но почему-то совершенно не умел вовремя платить за свет.