В прошлую субботу я выставила свекровь за дверь. В понедельник следом собрался и ушёл муж. А совсем скоро выяснилось, что он повис перед банком почти на восемьсот восемьдесят тысяч гривен — за чужую иномарку, на которой теперь кто-то разъезжает и красуется в Дубае.
Вообще-то учитель, наверное, должен быть человеком уравновешенным. Так, по крайней мере, принято считать. Только вот меня этому качеству, видимо, не обучили. Может, выдержку выдают вместе с характером, а мой закончился именно в тот вечер, когда Татьяна Павловна полезла в мой кошелёк.
Но лучше расскажу с самого начала. Иначе всё это будет звучать как выдумка.
Меня зовут Марина, мне тридцать два года. Я работаю в школе, веду русский язык и литературу. Живу в двухкомнатной квартире в Киеве, на Лесном массиве. Квартира досталась мне от бабушки — по сути, это единственное, что она оставила после себя. И за это я ей до сих пор безмерно благодарна.
Мой муж, Даниил, старше меня на два года, ему тридцать четыре. Он работает в небольшой чебуречной возле станции метро «Академгородок». Готовит, надо признать, отлично: его чебуреки и правда получаются как с картинки — тонкое тесто, внутри горячий сок, сверху аккуратные пузыри. За смену он приносил примерно тысячу двести гривен, в выходные выходило больше. Если не болеть и не отлынивать, за месяц набегало около восемнадцати тысяч. У меня вместе с доплатой за классное руководство выходило примерно двадцать четыре тысячи. На жизнь хватало. Не шикарно, но спокойно: что-то откладывали, летом выбирались на Шацкие озёра, а в январе обычно на пару недель ездили в школьный санаторий в Трускавец.
По воскресеньям Даниил возвращался после смены с пакетом горячих чебуреков и ставил его на стол так торжественно, будто принёс букет. Я не возражала. Чебуреки у него действительно были вкусные.
Проблема была в другом. Свекровь появлялась у нас почти по расписанию: во вторник к шести вечера, в четверг к шести вечера и иногда ещё в субботу. Сказать, что я её ненавидела, было бы неправдой. Но она умела так методично выматывать нервы, что после каждого её визита хотелось лечь лицом в подушку и молчать.
Татьяна Павловна жила недалеко, минут десять пешком от нас, в шестнадцатиэтажке на улице Ольги Кобылянской. Ей семьдесят четыре, она вдова. Пенсия — около одиннадцати тысяч гривен с небольшим, но фактически денег у неё было больше: ещё одна квартира сдавалась с 2012 года большой семье из пятнадцати человек, и за неё свекровь получала примерно четыре тысячи восемьсот гривен в месяц. Сама она называла это «небольшой поддержкой».
К нам она заходила «буквально на минутку» трижды в неделю. За восемь лет я ни разу не видела, чтобы эта её «минутка» заканчивалась раньше полуночи.
Заходила она всегда одинаково. Сначала снимала сапоги, потом обязательно поправляла коврик у двери — разумеется, лежал он, по её мнению, неправильно. После этого проходила на кухню и начинала молча осматривать всё вокруг, будто проводила санитарную проверку и заранее знала, что нарушение найдётся.
— Пироги? — спрашивала она, приподнимая край полотенца. — На дрожжах? Марина, ну кто сейчас вообще печёт дрожжевые. Я тебе вчера в АТБ брала готовые, охлаждённые. Разогрела бы — и всё.
— Татьяна Павловна, мои вкуснее, — отвечала я.
— Конечно, вкуснее, — протягивала она тем голосом, каким обычно поддакивают человеку, которого считают не совсем в себе. — Твои, конечно, вкуснее. Даниилу это расскажи.
Она могла без спроса открыть шкаф с одеждой — просто распахнуть дверцы, будто это не наша спальня, а её кладовка на даче, — и начать перевешивать вещи «по сезону». Могла подойти к плите, сунуть ложку в кастрюлю с супом, помешать, подсолить на глаз, а потом возмущаться, что еда пересолена. И примерно раз в месяц у неё обязательно находился новый повод для ревизии.