На Борщаговской, буквально через дорогу от его киоска. Девица — глаз не отвести: коса почти до талии, улыбка такая, будто её только что сняли для рекламы стоматологии. И, как оказалось, с головой у неё всё было в порядке — особенно в части собственной выгоды.
— Ирина, — только и сказала я.
— Не перебивай, я ещё не закончила, — быстро проговорила она. — Эта красавица ему заявила: «Без машины ты мне неинтересен». И что ты думаешь? Наш Даниил даже не возмутился. Пошёл в банк и оформил кредит. Восемьсот восемьдесят тысяч гривен.
Я аккуратно поставила чашку на стол, потому что руки вдруг стали какими-то ватными.
— На «Лексус», — добила меня Ирина. — Кредит, естественно, на нём. Квартира его мамы — под залог. А сам автомобиль записан на неё, на эту маникюршу. Представляешь? Два месяца они катались, она всё выкладывала в соцсети: сторис, фоточки, видео с музыкой. Я тебе потом скриншоты пришлю. А потом…
— Что потом? — спросила я уже совсем тихо.
— Потом она уехала. На этом самом «Лексусе». В Дубай.
У меня от этих слов, кажется, даже глаз начал дёргаться.
— Сама за рулём, — продолжала Ирина. — Через Румынию, Турцию, какими-то паромами, трассами — короче, добралась. Сейчас сидит в Дубае, номер у неё местный, в соцсетях всем отвечает: «салам». А банку она ничего не должна, понимаешь? Заёмщик-то не она. Заёмщик — наш Даниил. И банку глубоко всё равно, где эта красотка: долг висит на нём, платёж каждый месяц — восемнадцать с половиной тысяч гривен. А зарплата у него была около восемнадцати.
Я молчала. По-моему, целую минуту я даже не вдохнула.
— И ещё, — добавила Ирина, — чебуреки он теперь жарит отвратительно. С тех пор как она укатила, у него всё из рук валится. Хозяйка уже предупредила: если не возьмётся за голову, вылетит с работы.
Через неделю мне позвонил Даниил. Не с раскаянием, конечно. Он набрал меня по делу — это стало понятно уже по первому «алло». Голос был не виноватый, не мягкий, а сухой и деловой, будто он не бывшей жене звонит, а сантехника вызывает.
— Слушай, — начал он, — ты же у нас умная. С банками разбираешься, в этих своих программах что-то понимаешь…
— Даниил, — сказала я настороженно.
— Ну придумай что-нибудь с кредитом, а? Возьми на себя тысяч восемьсот-девятьсот гривен, я закрою долг, а потом разберёмся. Я не могу каждый месяц по восемнадцать с половиной отдавать. Я же без еды останусь. Или у мамы квартиру заберут.
И тут на заднем плане я услышала голос Татьяны Павловны. Она визжала так, что трубка чуть не треснула: её сын, оказывается, «золотой мальчик», «ангелочек», а я довела его до нервного расстройства, и вообще он не обязан расплачиваться за чужую машину.
— Даниил, — спокойно сказала я, — у меня кот спит. Попроси свою маму орать потише, а то она его разбудит.
— Что? — растерялся он.
— Я тебя когда-то правда любила, — сказала я. — А теперь ты мне и бесплатно не нужен. Денег от меня ты тоже не увидишь.
И я отключилась.
Сейчас октябрь. Я хожу на работу, в десятых классах у нас как раз «Герой нашего времени», и в этом году Печорина я объясняю куда свободнее, чем раньше. Потому что наконец-то поняла, как выглядит человек, который живёт не своим умом, а чужими представлениями о себе.
Из чебуречной Даниила хозяйка всё-таки выгнала. Банк забрал квартиру Татьяны Павловны. Мой бывший с горя начал пить. Теперь они ютятся в другой квартире вместе с такими же временными жильцами.
Татьяна Павловна обзванивает общих знакомых и рассказывает, что это «Маринка выгнала бедного Даниила» и что все их несчастья начались из-за меня.
А я живу хорошо. По воскресеньям выхожу с Булочником на балкон, наливаю себе чай и думаю: говорят, чужая душа — потёмки. Зато моя теперь — светлая.