То ей вдруг казалось, что в нашей ванной стоит «целая аптека» из баночек и тюбиков, и она начинала допытываться, зачем мне всё это нужно: «Ты у нас теперь косметолог, что ли?»
Но я, между прочим, молчала. Не день и не месяц — восемь лет. Уговаривала себя: Марина, это мать твоего мужа, она уже немолодая, одна, кроме сына у неё никого. И вот за эту покорность мне до сих пор перед самой собой стыдно.
Тогда всё наложилось одно на другое: курсовая, ноябрьская серость, вечная усталость и моё новое зимнее пальто. Двубортное, тёплое, цвета печёного бисквита. Стоило оно 13 600 грн, по акции, с оплатой частями на пять месяцев, потому что выложить такую сумму сразу с учительской зарплаты — удовольствие сомнительное.
Даниил, надо признать, покупку не раскритиковал. Посмотрел и сказал:
— Нормально. Тебе идёт.
А в воскресенье явилась Татьяна Павловна.
— Это что на тебе такое? — спросила она прямо с порога, даже сапоги снять не успела.
— Пальто, — ответила я.
— Пальто, — протянула она, будто пробовала слово на вкус. — Новое?
— Да.
— И сколько же?
Я почему-то решила не юлить. Наверное, потому что врать не люблю.
— Тринадцать тысяч шестьсот гривен.
Она застыла посреди прихожей, потом зачем-то поправила это самое пальто на вешалке, перевела взгляд на Даниила, который как раз выглянул из кухни, и произнесла:
— Мой сын чебуреки жарит. С утра до вечера на ногах, в масле, в жаре, а жена у него наряжается, будто на показ мод собралась.
Даниил ничего не сказал. Я смотрела на него и ждала хотя бы одного слова. Он глянул на пальто, потом на мать, потом на меня — и просто дёрнул плечом. В тот момент я очень ясно поняла: за меня он не вступится.
— Татьяна Павловна, — сказала я как можно спокойнее, — я не «нарядилась». Я купила себе зимнее пальто, потому что старое уже протёрлось на локтях, а на работу я хожу каждый день.
— На работу, — усмехнулась она. — Ей, видите ли, на работу нужно пальто за такие деньги. У нас в семье о пальто за 16 000 грн даже не мечтали.
— В вашей семье, — ответила я, — таких денег и не зарабатывали. А я заработала сама.
— Ну конечно, — сказала она и махнула рукой своим привычным жестом, означавшим: разговор окончен, виновата всё равно ты.
Тогда мы вроде бы «помирились» только через месяц. Даниил отвёз ей пирожки, сказал: «Мам, ну хватит уже», и она, как он потом передал, ответила: «Ладно». Я промолчала и на этот раз.
А потом наступил четверг, двадцать девятое февраля. Дату я помню совершенно точно: в школе было родительское собрание, и домой я добралась уже ближе к ночи.
Почти сразу после меня пришла свекровь. До сих пор слышу этот стук — три коротких удара в дверь. Даниил открыл.
Она вошла и первым делом отправилась не в комнату, не раздеваться, а на кухню. Распахнула холодильник. Там стояла банка с соусом из чернослива — я сама его варила к утке на воскресенье. Татьяна Павловна понюхала, нахмурилась и вынесла приговор:
— Это ещё что?
— Соус. К утке.
— Из чего?
— Чернослив, немного вина, гвоздика…
— Вина? — Она поставила банку на стол так, будто предъявляла вещественное доказательство. — Ты моему сыну алкоголь в еду подмешиваешь?
— Татьяна Павловна, там полстакана, он же весь выпаривается…
— Мой сын в горячем цеху потом обливается, а ты ему вино в кастрюли льёшь.
С этими словами она открыла мусорное ведро и вылила туда весь соус. Полную банку. Больше литра.
Я стояла, смотрела на это и вдруг поняла: всё, больше я не буду терпеть.
Потом она прошла в спальню, переставила мои книги на полке и открыла комод.