Я остановилась у калитки и, вцепившись пальцами в холодный металл, заставила себя говорить ровно:
— Мама, верни мне дочь. И немедленно объясни, что здесь творится. Марина сказала, будто это ты придумала «решить вопрос» с моей машиной.
Мама неторопливо перекрыла воду, аккуратно встряхнула мокрые ладони, словно я отвлекла её от чего-то важнее моей жизни, и подняла на меня взгляд — тот самый, тяжёлый, ледяной, полный привычного упрёка.
— Не «решить вопрос», Дарья, а вытащить семью из беды. Ты всегда думала только о себе. Тебе всё подавай красивое, дорогое, чтобы все видели, какая ты успешная. Кроссовер почти за девятьсот тысяч гривен! Ты вообще понимаешь, как это выглядит, когда твоя сестра по уши в долгах, а Кириллу светит служба? Мы родные люди. Ты ещё заработаешь, у тебя клиенты записываются на месяцы вперёд. А ломать Артёму жизнь из-за куска железа — вот это настоящее преступление.
— Преступление — это подделать мою подпись и украсть у меня машину, пока я лежала в больнице! — голос сорвался, хотя я пыталась держаться. — Это была моя машина, мама. Мои деньги. Мои ночи без сна, моя работа, мои силы. Вы не имели никакого права!
Она даже не вздрогнула. Наоборот, шагнула ближе, почти вплотную, и заговорила тише, от чего каждое слово резало ещё больнее.
— О правах вспомнила? А ты подумала, с кем останется Виктория, если Артём из-за твоего заявления окажется под следствием? Подумала, что я скажу в службе по делам детей, если ты начнёшь губить жизнь Марине? Я подтвержу, Дарья, что после операции ты стала странной. Нервной. Агрессивной. Что кидаешься на людей, путаешь события, забываешь, что сама делала. Скажу, что ключи и документы ты отдала добровольно, а теперь пытаешься выбить из родных деньги.
Я смотрела на неё и не могла поверить, что это произносит моя мать. Не чужой человек, не враг, а женщина, которая когда-то держала меня за руку в детстве. Сейчас она хладнокровно угрожала мне опекой, судом и ложью.
— Ты не посмеешь…
— Посмею, — спокойно ответила она. — Потому что семья держится на взаимовыручке. А ты решила жить барыней рядом с бедными родственниками. Слушай внимательно. Конверт с двумястами тысячами гривен у тебя. Возьмёшь эти деньги, пойдёшь в банк, оформляешь кредит, если тебе так нужно. Мы с Мариной будем возвращать понемногу, по мере возможности. Но в полицию ты не идёшь. Документы на квартиру пока останутся у меня. Так будет надёжнее.
— Надёжнее для кого? — я почувствовала, как внутри, в районе шва, вспыхнула жгучая боль. — Вы забрали у меня машину, документы, ребёнка… Вы меня фактически заперли в собственной жизни!
— Чтобы ты не наломала дров. Виктория поживёт у меня до конца недели. Остынешь, придёшь в себя, подпишешь расписку, что не имеешь претензий ни к Артёму, ни к Марине, — тогда заберёшь дочь. Не подпишешь… значит, пойдём по судам. Только учти: свидетели у меня найдутся. Все свои. А у тебя что? Одна гордыня.
Из дома вдруг донёсся детский плач. Виктория. Видимо, она слышала всё — наши голоса, мои крики, бабушкину сталь в интонациях. Я дёрнулась к крыльцу, но мама встала поперёк дорожки. В моём состоянии я не смогла бы её оттолкнуть даже при всём желании.
— Уходи, Дарья, — произнесла она почти устало. — Езжай в город, успокойся. Завтра Артём привезёт бумагу. Подпишешь — получишь дочь. Нет — сама будешь виновата.
Я вышла за калитку, и земля под ногами будто качнулась. Мир поплыл, садовая дорожка расплылась перед глазами. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Уведомление из банка: срок страховки на автомобиль истёк, необходимо обновить данные.
Горькая насмешка. Машины уже нет. Семьи, как оказалось, тоже. А обязательства, платежи и последствия остались только на мне.
Я опустилась прямо на траву у обочины, потому что ноги окончательно отказались держать. Двести тысяч гривен — подачка за разрушенную жизнь. И самое мерзкое было в том, что я вдруг ясно поняла: через своих перекупщиков Артём наверняка продал машину куда дороже. Разницу они просто поделили между собой, а мне бросили жалкий кусок, чтобы я не слишком громко кричала.
Но они просчитались в одном.
Восемь лет я работала с людьми лицом к лицу. Я видела сотни чужих истерик, обманов, красивых легенд и дешёвых манипуляций. Я знала, как человек врёт, когда боится. И если они решили, что я проглочу это и молча уползу зализывать раны, значит, они совсем забыли, на что способна мать, у которой отняли не только имущество, но и последнюю веру в родных.
Я сидела на обочине, прижимая ладонь к ноющему шву, и паника постепенно отступала. На её место приходила холодная, почти профессиональная собранность. Та самая, с которой я бралась за безнадёжно испорченные волосы клиентки: не рыдать, не метаться, не жалеть отрезанное — взять инструмент и убрать всё мёртвое.
Домой я не поехала. Я вызвала такси и, когда машина тронулась в сторону города, уже точно знала, чей номер наберу первым.