Потом глаза снова закрывались, и Екатерина Павловна будто проваливалась куда-то глубоко, туда, куда Андрей не мог за ней последовать.
Ближе к ночи она вдруг позвала его.
— Андрюш… — голос прозвучал так тихо, что он скорее угадал своё имя, чем услышал.
— Я здесь, мам, рядом, — Андрей сразу наклонился к ней.
— Прости меня.
Он растерянно моргнул.
— За что, мам?
— За всё… За то, что молчала. За то, что довела до такого.
— Мам, перестань. Это ты меня прости.
Екатерина Павловна едва заметно качнула головой.
— Тебе не за что. Ты только не думай, будто я жалею. Жизнь у меня была хорошая.
— Конечно, хорошая, — Андрей с трудом проглотил застрявший в горле ком. — И ещё будет. Ты поправишься.
Она ничего не сказала в ответ. Только слабым движением провела пальцами по его руке — почти невесомо, как будто сил не осталось даже на ласку.
Утром Андрей поехал в село. Нужно было накормить собаку, насыпать зерна курам, сменить воду, посмотреть, что там в доме. Раньше он как-то не задумывался, сколько всего держалось на матери. Куры, пёс, кошка, которая появлялась и исчезала по собственному расписанию, двор, печь, ведра, кормушки — всё требовало рук и внимания.
Он сыпал зерно в корыто, наливал свежую воду, потом долго чесал пса за ухом. Дворняга не отходила от него ни на шаг, заглядывала в лицо умными тревожными глазами, словно без слов спрашивала, куда делась хозяйка и почему так долго не возвращается.
К вечеру Андрей снова приехал в больницу. Екатерина Павловна встретила его слабой, но настоящей улыбкой.
— Ну что, сынок, — сказала она. — Доигралась твоя мать.
— Мам, ну зачем ты так говоришь?
— А как ещё? Всё сама да сама. Думала, пронесёт. Не пронесло. Теперь вот лежу, как бревно.
Андрей осторожно присел на край кровати.
— Я пока у тебя поживу, — сказал он. — За домом присмотрю, за живностью тоже. Ты об этом не думай.
— А работа твоя?
— Взял отпуск. За свой счёт.
— Ох, Андрюш… — Екатерина Павловна слабо покачала головой. — Не хотела я, чтобы ты из-за меня вот так всё бросал.
— А из-за кого мне ещё бросать? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты моя мать. Ради тебя и надо.
Она отвернулась к стене. По её щеке медленно поползла слеза. Андрей заметил, но сделал вид, будто ничего не увидел.
Потянулись новые, непривычные дни. Андрей поднимался ещё до рассвета, как когда-то вставала Екатерина Павловна. Кормил птицу, выпускал собаку, растапливал печь, потому что без человеческого тепла дом быстро сырел и остывал. Потом садился в машину и ехал в больницу.
Он сидел у материнской кровати, читал ей вслух газету, пересказывал новости, вспоминал какие-то мелочи из деревенской жизни. Екатерина Павловна в основном молчала, слушала с закрытыми глазами, но иногда всё же вставляла короткое замечание. Врачи говорили осторожно: состояние ровное, но тяжёлое. Стабильность в их устах не означала надежды, и Андрей это понимал.
Однажды он вошёл в палату и увидел, что мать сидит на кровати, спустив ноги вниз, и смотрит в окно.
— Ты что это поднялась? — он сразу забеспокоился. — Лежала бы лучше.
— Надоело, — тихо ответила она. — Вон солнце какое. Погода стоит, а я тут лежу.
— Выпишут — ещё находишься, сколько захочешь.
— Выпишут… — повторила Екатерина Павловна и усмехнулась одними губами. — Знаю я это ваше «скоро». Ты не думай, сынок, я всё понимаю.
Андрей не нашёл, что сказать. Вместо ответа поставил на тумбочку пакет с яблоками.
— Вот, привёз. Твои, из сада. Сам с дерева снимал.
Мать оживилась.
— Урожай есть хоть?
— Немного есть.
— Смотри не прозевай. Надо варенье сварить. Рецепт в тетрадке, на кухне, в ящике.
— Сварю, — пообещал Андрей, хотя до этого ни разу в жизни не варил варенья.
Екатерина Павловна удовлетворённо кивнула. Потом помолчала и вдруг спросила:
— А Ирина как? Дети?
— Нормально, — Андрей пожал плечами. — Передавали тебе привет.
— Привет… — мать тяжело вздохнула. — Внуков почти не вижу. Растут где-то без меня.
— Приедут, как только тебя выпишут. Обещаю.
Она долго смотрела на него, будто пыталась понять, можно ли верить этим словам.
— Ладно, — наконец сказала она. — Посмотрим.
На следующий день Андрей позвонил жене. Рассказал ей всё подробно: про больницу, про состояние матери, про дом, про кур и собаку, про то, что теперь придётся какое-то время жить на два места. Ирина слушала молча, не перебивая.
— А с работой что? — спросила она после паузы. — Отпуск ведь не бесконечный.
— Знаю.
— И деньги тоже нужны. Больница, лекарства, дорога туда-сюда. Это всё немало стоит.
— Знаю, Ирин.
— Ты мог бы хотя бы обсудить со мной, прежде чем всё решать в одиночку.
Андрей прикрыл глаза. Как ей объяснить, что он ничего не выбирал и не взвешивал? Что просто не смог уехать. Что мать уходит, и сейчас это важнее работы, расходов и любых бытовых расчётов.
— Я по-другому не мог, — сказал он наконец. — Она совсем одна.
Ирина какое-то время молчала.
— Ладно, — вздохнула она. — Как-нибудь справимся. Только ты звони чаще, хорошо?
— Буду. Обязательно.
Он отключил телефон и ещё долго стоял на крыльце, глядя на пустую сельскую дорогу. Пёс подошёл, ткнулся мокрым носом ему в ладонь. Андрей присел на корточки и обнял его за шею.
— Ну что, Дружок, — тихо сказал он. — Вот такие у нас дела.
Собака завиляла хвостом так, будто всё поняла.
На третий день в больничном коридоре Андрей столкнулся с соседкой, которая раньше жила через два дома от Екатерины Павловны. Теперь она перебралась в город к дочери, но старых знакомых не забывала.
— Ох, Андрюша, — запричитала она, обнимая его прямо посреди коридора. — Горе-то какое… Как же Екатерина? Я и знать не знала, что она так болеет.
— Никто не знал, — ответил Андрей. — Она молчала.
— Она всю жизнь такая была, — баба Нюра поджала губы. — Думаешь, рассказывала кому, как ей тяжело? Никогда. Я помню, как она тебя одна тянула. Муж ушёл, а она ни слова плохого, ни жалобы. Всё сама. Гордая была женщина, очень гордая.
Андрей только кивнул. Возразить было нечего.
— Ты уж побудь возле неё, — продолжала соседка. — Ей сейчас только ты и нужен. Больше никто и ничто.
— Побуду.
— Вот и правильно. А то ведь всякое бывает… — Она махнула рукой, не договорив. — Ладно, пойду я. Поклон ей передай.
В ту же ночь Екатерине Павловне стало хуже.
Андрея рядом не было: вечером он, как обычно, уехал домой, чтобы растопить печь и покормить живность. Телефон зазвонил в три часа ночи. Из больницы сказали коротко: приезжайте срочно.
Он мчался по пустой тёмной дороге, почти не замечая поворотов. В отделение влетел на бегу, бросился к палате. Мать лежала на кровати под капельницей. Возле неё хлопотала медсестра.
— Что случилось? — выдохнул Андрей. — Что с ней?
— Приступ, — ответила сестра. — Мы сняли, но состояние остаётся тяжёлым.
Андрей опустился на стул рядом, взял материнскую руку в свои ладони. Рука была горячая, влажная и совсем слабая.
— Мам, я здесь, слышишь? Я рядом.
Екатерина Павловна не открыла глаз и ничего не сказала. Только пальцы едва заметно сжали его ладонь.
До самого утра Андрей так и не сомкнул глаз. Он сидел возле кровати, смотрел на капельницу, на бледное лицо матери, на её пересохшие губы — и вспоминал. Перед глазами поднимались самые простые, давно забытые картины из детства.