Он помнил и другое: как она тревожилась, когда он в юности прибился к сомнительным ребятам; как терпела его резкие слова, сказанные в самый глупый возраст; как лежала без сна, если он не возвращался вовремя.
Воспоминания накатывали одно за другим, и каждое больно отзывалось внутри.
Андрей корил себя за всё сразу. За редкие звонки. За то, что не приезжал к ней просто так, без срочных дел и праздников. За то, что так и не привык говорить вслух, как сильно она ему нужна. За то, что всё откладывал на потом, уверенный: ещё будет время.
А времени не осталось.
Утром раздался звонок из больницы.
Едва услышав голос медсестры — ровный, осторожный, с той особой мягкостью, за которой уже не спрячешь беду, — Андрей всё понял раньше, чем она договорила.
— Приезжайте. Екатерине Павловне стало хуже.
Он почти сразу сорвался с места. Ирина с детьми остались дома: Андрей велел им ждать его звонка и пока не ехать. Сам он домчался до больницы, будто дорога могла что-то изменить, вбежал в отделение и почти ворвался в палату.
Мать лежала неподвижно. Глаза у неё были открыты, но взгляд изменился: стал мутным, словно смотрел не на стены палаты, а куда-то дальше.
— Мам! — Андрей опустился на колени возле кровати и взял её руку. — Я приехал. Ты слышишь меня?
Она медленно повернула голову. С трудом нашла его глазами.
— Андрей… — едва слышно произнесла она. — Пришёл.
— Конечно, пришёл. Как я мог не прийти?
— Хорошо… Я ждала.
Каждое слово давалось ей тяжело, будто она поднимала его из глубины.
— Я сейчас Ирину позову, детей, — быстро сказал Андрей. — Они приедут.
— Не надо… — Екатерина Павловна чуть заметно качнула головой. — Не хочу, чтобы они так меня запомнили.
— Мам, они любят тебя. Им нужно попрощаться.
Она прикрыла веки. По виску медленно скатилась слеза.
— Я их тоже люблю, — прошептала она. — И тебя люблю.
— И я тебя, мам. Очень. Слышишь? Очень.
Её пальцы слабо коснулись его ладони.
— Не плачь. Всё правильно будет.
Андрей не плакал. Он будто окаменел изнутри. В груди было холодно и пусто, как в доме, где погасили последний свет.
Ирина привезла детей примерно через час. Дарья, увидев бабушку, сразу подбежала к кровати и крепко ухватилась за её руку. Матвей остался у двери: стоял белый как мел, губы сжаты, плечи напряжены.
— Подойдите ко мне, — тихо позвала Екатерина Павловна. — Оба.
Матвей сделал несколько шагов и встал рядом с сестрой.
— Я вас люблю, — сказала она, собирая силы на каждую фразу. — Помните это всегда. Бабушка вас очень любит.
— Мы знаем, бабуль, — прошептала Дарья.
— Вот и хорошо. Слушайте маму и папу. Учитесь. Берегите друг друга. Живите дружно.
— Ты поправишься, — вдруг твёрдо сказал Матвей, будто приказал самой болезни отступить.
Екатерина Павловна слабо улыбнулась. Долго посмотрела на всех: на Андрея, Ирину, Дарью, Матвея. Словно старалась забрать их лица с собой, запомнить до последней черты. Потом закрыла глаза.
— Я устала, — сказала она. — Идите. Андрей, ты останься.
Ирина молча кивнула и вывела детей из палаты. Андрей снова сел рядом.
— Я здесь, мам.
— Знаю. Побудь со мной.
Он держал её руку в своей и не отпускал. За окном моросил мелкий осенний дождь. Капли тихо барабанили по подоконнику, и этот звук казался странно домашним.
— Дождик, — прошептала Екатерина Павловна. — Хорошо. Земле нужен.
— Нужен, — ответил Андрей.
— Огород не забудь убрать. Картошку выкопай. Капусту срежь. Пропадёт ведь.
— Всё сделаю. Ты не волнуйся.
— Я не волнуюсь. Ты у меня справный. Всё умеешь.
— Это ты меня всему научила.
Дыхание её становилось всё тише, паузы между вдохами — длиннее. Андрей наклонился ближе, будто мог удержать её одним только присутствием.
— Мам, не уходи, — сказал он почти беззвучно. — Прошу тебя. Я не готов.
— Справишься, — ответила она. — Ты сильный. В меня пошёл.
— Мам…
— Живи, Андрей. Просто живи хорошо. Детей поднимай. Ирину береги. И себя не терзай. Ни за что не вини.
— Мам, я хотел…
— Тише. Я знаю. Всё знаю. Не надо слов.
Она чуть сжала его пальцы.
— Сынок…
— Что, мам?
— Люблю тебя.
— И я тебя люблю. Больше всего.
На её лице появилась едва заметная улыбка. Потом она сделала последний выдох.
Андрей сразу почувствовал, как ослабла её рука. Жизнь ушла тихо — без борьбы, без хрипов, почти незаметно, будто человек просто растворился в покое.
Он долго сидел неподвижно. Потом поднялся, аккуратно поправил одеяло, наклонился и поцеловал мать в холодеющий лоб.
— Прощай, мам.
В коридоре его ждали Ирина и дети.
Похороны были через три дня.
Ирина всё время держалась рядом, дети тоже не отходили далеко. Пришли односельчане, соседи, какие-то дальние родственники, люди, которых Андрей помнил смутно, но которые, оказывается, хорошо знали его мать. День выдался серым, дождь то начинался, то затихал. На кладбище было тихо, как бывает только осенью, когда даже ветер будто говорит вполголоса.
Гроб несли мужчины. Андрей шёл впереди, не поднимая глаз. Позади негромко всхлипывали женщины.
Когда гроб опустили в землю и свежая глина стала падать сверху тяжёлыми комьями, Андрей ещё долго стоял у нового холмика. Не мог уйти. Казалось, если он отойдёт, всё станет окончательным.
К нему подошла Дарья и обняла за талию.
— Пап, ты как?
— Держусь, — ответил он. — Всё будет… будет нормально.
— Я буду по ней скучать.
— Я тоже, дочка.
Матвей стоял чуть в стороне и ковырял носком ботинка влажную землю.
— Сынок, — позвал Андрей. — Иди ко мне.
Мальчик подошёл. Андрей обнял их обоих, прижал к себе.
— Она вас очень любила, — сказал он. — Всегда помните.
Вечером, когда поминки закончились и гости начали расходиться, Андрей вышел на крыльцо материнского дома. Дружок тут же устроился рядом и положил морду ему на колено.
— Вот так, пёс, — тихо сказал Андрей. — Остались мы с тобой.
Собака подняла на него преданные умные глаза.
— Не оставлю я тебя здесь одного, — пообещал он. — Заберу с собой. Будешь жить в городе. Как-нибудь устроимся. Балкон тебе выделим.
Он потрепал Дружка за ухом. Пёс благодарно завилял хвостом.
— Значит, договорились.
Прошёл месяц.
В дом матери Андрей приезжал каждую неделю. Отпирал дверь, распахивал ставни, впускал свежий воздух. Проверял печь, двор, сарай. Иногда оставался на ночь, хотя спать там было непросто: слишком много в каждой комнате было её присутствия.
Однажды он полез на чердак разбирать старые вещи и среди пыльных узлов и коробок нашёл картонную коробку с фотографиями.
Снимков оказалось много: чёрно-белые, цветные, пожелтевшие по краям. Екатерина Павловна совсем молодая, с ясными глазами и толстой косой. Он сам — маленький, смешной, в школьной форме, на руках у матери, возле яблони, на фоне старого забора.
А под фотографиями лежали письма.
Она писала его отцу. Сначала — когда тот ещё жил с ними. Потом — уже после того, как ушёл. Письма так и не были отправлены. В них было о том, как трудно ей одной, как Андрей пошёл в первый класс, как болел, как она боялась не справиться. И ещё — о том, что обиды она не держит.
Андрей читал их одно за другим и плакал.
Он сидел на чердаке среди пыли, старых чемоданов и ненужных вещей и словно впервые знакомился со своей матерью по-настоящему. С той женщиной, которую раньше не видел. С той, что прятала собственную боль так глубоко, чтобы её сын рос спокойно и не чувствовал себя обделённым.
Позже он спустился вниз и вышел на крыльцо. Солнце уже клонилось за деревья. В воздухе стоял запах сырой травы, дыма и осени.
Дружок лежал у ступенек и лениво постукивал хвостом по доскам.
Андрей сел рядом, поднял взгляд к небу.
— Спасибо тебе, мам, — сказал он тихо. — За всё.
И вдруг ему почудилось, что где-то очень далеко — а может, совсем рядом — она улыбается.
Она не исчезла.
Просто навсегда стала частью его жизни.