Он видел её молодой: как она крепко держала его за маленькую ладонь по дороге в детский сад, как после смены доставала из сумки пару конфет — те самые, что выдавали на работе к празднику, — и обязательно откладывала их для него. Вспоминал, как она сидела возле его постели, когда он температурил: меняла компрессы, поила горькой микстурой, не ложилась до рассвета. Как плакала, провожая его в город, когда он уезжал поступать в училище.
Тогда он не сумел по-настоящему понять её слёз. Точнее, понял, но отмахнулся. Ну чего, мол, рыдать? Он же едет учиться, всё правильно, всё как у людей.
А теперь, сидя у больничной койки, Андрей наконец осознавал: мать плакала не из-за его отъезда как такового. Она уже тогда чувствовала, что остаётся одна. И, наверное, понимала: прежней жизни больше не будет.
Так и вышло.
Он уехал, и его закрутило. Учёба, подработки, новые знакомые, компании, девушки, потом работа, семья, собственные заботы. А Екатерина Павловна осталась там, в селе, рядом со старым домом, огородом, курами, собакой и длинной тишиной, которая вечерами становилась почти осязаемой.
Часто ли он звонил? В лучшем случае раз в неделю. Часто ли приезжал? Раз в месяц, а иногда и того реже.
Андрей зажмурился, будто от этого можно было спрятаться от стыда.
Ближе к рассвету Екатерина Павловна пришла в себя.
— Ты тут, — беззвучно, почти одними губами произнесла она.
— Тут, мам. Куда же я денусь.
— А я подумала… снится.
— Не снится. Я настоящий. И ты тоже живая, слышишь?
Она медленно повела глазами по палате, задержалась взглядом на окне. За стеклом начинался ранний день — серый, холодный, без солнца.
— Утро, — тихо сказала она. — Хорошо. Не хочется ночью уходить.
— Мам! — Андрей резко выпрямился.
— Всё, всё, молчу, — на её лице появилась слабая улыбка. — Просто сказала.
Он поднёс её руку к губам и прижал к ней лицо. Екатерина Павловна осторожно коснулась ладонью его щеки — тем самым движением, каким когда-то успокаивала маленького сына.
— Побрейся, — вдруг сказала она. — Совсем зарос. Нельзя так.
— Побреюсь, — сразу пообещал Андрей. — Сегодня же.
— И Ирине позвони. Передай, что я её люблю. И детей тоже. Пусть приедут, если получится.
— Приедут, мам. Обязательно приедут.
Она едва заметно кивнула и снова прикрыла глаза.
Через два дня Ирина приехала вместе с детьми.
Андрей встретил их у больничных ворот. Жена держалась собранно, даже строго, но тревога всё равно проступала в глазах. Дарья и Матвей стояли рядом с ней, прижимаясь к матери; они не до конца понимали, что происходит, но чувствовали: случилось что-то страшное.
— Как она? — тихо спросила Ирина.
— Плохо, — ответил Андрей без попытки смягчить. — Но держится.
— Идём?
— Пойдём.
Когда Екатерина Павловна увидела внуков, её исхудавшее лицо вдруг словно озарилось изнутри.
— Дарьюшка, — прошептала она. — Матвей… подойдите ко мне.
Дети приблизились к кровати. Дарья, уже четырнадцатилетняя, взрослая не по годам, осторожно взяла бабушкину руку. Матвей, которому было девять, стоял угрюмый, с опущенными глазами, пряча растерянность за хмурым видом.
— Не бойся меня, — сказала Екатерина Павловна. — Я ведь не страшная.
— Я и не боюсь, — буркнул Матвей.
— Вот и славно. Выросли вы как… совсем жених и невеста уже.
— Бабушка, ну скажешь тоже, — Дарья попыталась улыбнуться.
— А что? Правда ведь. Дожить бы мне до ваших свадеб, хоть одним глазком посмотреть.
Ирина резко отвернулась к окну и прикусила губу. Андрей молча положил ладонь ей на плечо.
— Мам, мы сейчас выйдем, — сказал он. — Тебе нужно поспать.
— Идите, — Екатерина Павловна устало сомкнула веки. — Спасибо, что приехали. Такая радость для меня.
В коридоре Ирина остановила мужа.
— Слушай, Андрей… я, наверное, тоже возьму отпуск за свой счёт. Побудем здесь вместе. У детей всё равно каникулы.
Он посмотрел на неё с недоверием, будто не сразу понял.
— Ты правда?
— Правда. Твоя мама умирает. Какие тут могут быть сомнения?
Андрей обнял жену и крепко прижал к себе.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе, Ирин.
Они поселились в доме Екатерины Павловны. Для детей это была первая настоящая жизнь в селе. Дарья быстро нашла общий язык с местной ребятнёй и с утра до вечера пропадала на улице. Матвей сперва ходил надутый, скучал и ворчал, но потом подружился с соседским мальчишкой и тоже стал исчезать во дворах на целые дни.
Екатерина Павловна тем временем тихо угасала.
Врачи уже не пытались обнадёживать: сердце сдаёт. Капельницы, уколы, кислород — всё это помогало лишь отодвинуть неизбежное на какое-то время. Андрей видел, как мать будто становится легче, прозрачнее, как жизнь понемногу уходит из её рук, из лица, из голоса.
Но она всё ещё держалась.
Она просила рассказывать ей о внуках: как они устроились, что делают, чем заняты. Каждому их приходу радовалась так, будто это был праздник. Дарья читала ей вслух книгу, которую бабушка когда-то сама ей подарила. Матвей приносил букетики полевых цветов, сорванных по дороге к больнице.
— Как хорошо, — шептала Екатерина Павловна. — Будто снова живу.
Как-то вечером, когда Андрей остался возле неё один, она вдруг заговорила:
— Ты, Андрюша, дом не продавай. Там воздух хороший, земля своя. Детям полезно будет.
— Не продам, мам. Обещаю.
— И Дружка не оставляй. Он без меня тосковать станет.
— Он теперь без цепи живёт, — с грустной улыбкой сказал Андрей. — На крыльце спит. Я его в дом зову, а он не идёт. Всё тебя ждёт.
Екатерина Павловна слабо улыбнулась.
— Добрый пёс. Верный. Я его щенком подобрала, помнишь? Кто-то у дороги выбросил. Думала, не вытянет. А он крепкий оказался.
— В тебя, мам. Ты тоже крепкая.
— Наверное, — после паузы произнесла она. — Выходит, крепкая.
Андрей поправил на ней одеяло и заметил, какие синеватые, почти холодные стали её руки.
— Мам, может, перевезём тебя в областную больницу? — осторожно спросил он. — Я договорюсь, найдём врачей.
— Не надо, — она едва заметно покачала головой. — Не хочу в чужие стены. Здесь всё своё. Врач знакомый, сёстры добрые. И ты рядом. Больше мне ничего не нужно.
— Ты только поправляйся.
— Поправлюсь, — тихо сказала она, закрывая глаза. — Устала я сегодня. Иди, сынок. Отдохни немного.
— Я ещё посижу.
— Иди. Тебе утром рано вставать.
Андрей поднялся не сразу. Несколько мгновений он стоял у кровати и смотрел на мать. Потом наклонился и поцеловал её в лоб.
— Спокойной ночи, мам.
— И тебе, сынок.
Он вышел в коридор. За окнами гудел ветер, раскачивая старые тополя у больницы. Андрей спустился к входу, сел на лавочку, вынул сигарету, долго крутил её в пальцах, но так и не закурил.
В ту ночь сон к нему не пришёл. Он лежал в материнском доме, ворочался, смотрел в тёмный потолок. Ирина спала рядом, ровно и тихо дыша. А он думал о матери.
И о том, как странно устроена жизнь.
Он ведь любил её. Любил всегда. Только любовь эта долгие годы была где-то на расстоянии, фоном, чем-то само собой разумеющимся. Как воздух: он есть — и ты даже не замечаешь. Кажется, так будет вечно. А потом вдруг понимаешь, что воздух может закончиться, и тогда становится нечем дышать.
Андрей вспоминал, как в детстве мать ждала его после школы и как светлело её лицо, когда он приносил хорошие оценки.