Я вставила ключ в замок, открыла дверь — и сразу замерла. В прихожей стояла чужая обувь. Две пары кроссовок: мужские и женские.
На кухне в мойке громоздилась немытая посуда: три тарелки, две чашки с засохшими коричневыми следами кофе. В ванной под ногами валялись мокрые полотенца. Не на крючке, не на сушилке — прямо на плитке, в небольшой луже.
Я прошла в комнату и увидела на диване чужой рюкзак. А там, где раньше висел мой светильник из матового стекла, теперь торчал один голый крюк. Сам светильник лежал на полу, разбитый на четыре крупных осколка. Полтора года назад я отдала за него 3 600 грн.
На кресле темнело пятно величиной с ладонь. То ли кофе, то ли вино. Обивка была светлая, бежевый велюр. Я провела по ней пальцем и сразу поняла: пятно уже успело въесться.
Оказалось, Светлана в этот раз пустила пожить свою племянницу с парнем. Они якобы должны были остановиться «буквально на пару дней, пока оформляют документы». Эти «пара дней» превратились в пять. Двадцатилетняя девочка, как выяснилось, не смогла найти мусорное ведро и складывала апельсиновые очистки прямо на столешницу.
Сначала я набрала Светлану. Потом Владимира. Потом снова Светлану.
— Светлана, светильник стоил 3 600 грн. Химчистка кресла — ещё 1 600. Полотенца после этого можно выбросить, это примерно 1 200. Итого 6 400 грн.
— Алина, ты сейчас серьёзно? — возмутилась она. — Ты из-за каких-то полотенец деньги считаешь?
— Это мои полотенца. Мой светильник. Моё кресло.
— Вова, скажи своей жене, чтобы она уже не позорилась, — тут же переключилась Светлана на брата.
Владимир стоял в дверях комнаты и молча смотрел на разбитый светильник.
— Алин, может, не будем? — неуверенно сказал он. — Светлана обидится.
— Она обидится? А мне, значит, надо радоваться?
— Ну я сам с ней поговорю.
— Ты уже говорил. В прошлый раз. И чем закончилось?
Он ничего не ответил. Возразить было нечего. В прошлый раз Владимир действительно звонил сестре, она уверяла, что такого больше не повторится. И вот — всё повторилось: чужие люди в квартире, грязь, испорченные вещи и полный бардак.
Ждать я не стала. Написала Светлане сообщение: «Светильник — 3 600 грн, химчистка — 1 600 грн, полотенца — 1 200 грн. Жду перевод». Ответ пришёл только через два часа: «Ладно, отправлю 3 200. За полотенца платить не буду, они и так старые были».
Спорить я не стала. На карту действительно пришли 3 200 грн. А следом — трёхминутное голосовое сообщение, в котором Светлана уже объясняла маме Владимира, какая я «мелочная», «жадная» и вообще «торгашка».
Это голосовое я сохранила. Просто на всякий случай. Тогда я ещё не понимала, где и когда оно может пригодиться, но внутренне чувствовала: пригодится обязательно.
Кресло пришлось чистить самой. Почти два часа я тёрла это пятно: средство за 160 грн, щётка, тряпки, потом сушка феном. След стал светлее, но полностью не исчез. И каждый раз, опускаясь в это кресло, я видела бледный овал на велюре и вспоминала ту самую двадцатилетнюю племянницу, которая не знала, где в квартире мусорное ведро, зато прекрасно знала, где можно бесплатно пожить.
Прошло ещё полтора года. За это время Светлана приводила людей в нашу квартиру ещё четыре раза. Всегда — именно тогда, когда нас не было дома. И каждый раз звучали одни и те же объяснения: «да всего на пару дней», «человеку просто некуда», «тебе что, жалко?»
Я начала всё фиксировать. В заметках телефона у меня появились даты, имена, количество дней, последствия. За неполные четыре года таких случаев набралось семь. Если сложить уборку, замену испорченных вещей и мелкий ремонт, я потратила 11 600 грн.
А потом был семейный обед у свекрови. Март, Международный женский день, большой стол на двенадцать человек: салаты, пироги, бутылка вина.
Светлана сидела напротив меня. На пальцах поблёскивали кольца, волосы уложены, маникюр свежий. Она громко, с удовольствием рассказывала свекрови, тёте Тамаре и двоюродной сестре Владимира, как Алина «жадничает».
— Вы представляете, квартира у них пустует, когда они уезжают. Просто стоит пустая! А она ключи обратно хочет забрать. Человеку переночевать негде, а Алина — нет и всё, ни за что. Ну что это за люди?
Свекровь укоризненно покачала головой:
— Алина, ну правда. Это же родня. Разве тебе трудно?
Я сидела за столом и чувствовала, как внутри всё сжимается. Только не от обиды. От злости. От понимания, что шесть лет я молчала, оплачивала чужую грязь, стирала после чужих людей полотенца, исправляла последствия чужой наглости — а теперь ещё и должна была выслушивать, какая я бессердечная. И всё это — при всех.