— Где мои баночки? — Виктория застыла в прихожей перед распахнутой дверцей нижнего шкафчика, сжимая в пальцах пустой пакет. — Тридцать штук, Лариса Сергеевна. Они стояли вот здесь, аккуратно, ряд за рядом. Я сегодня утром сама пересчитала.
— Какие ещё баночки? — свекровь появилась из кухни, вытирая ладони о передник. — А, эти… Выкинула.
— Выкинули? Куда?
— В мусоропровод, куда же ещё. Не во двор же их тащить, сугробов уже нет, апрель всё-таки.
Виктория медленно опустила пакет на пол, словно боялась сделать лишнее движение. В комнате зашевелился Марк, и она на миг замерла, прислушиваясь. Но собственное сердце колотилось так сильно, что ей казалось: этот стук сейчас услышат даже соседи на лестничной площадке.
— Вы выбросили лечебное питание, — тихо произнесла она. — И две банки смеси тоже?
— И их тоже, — без тени раскаяния ответила Лариса Сергеевна. — Смотрю: стоит какая-то химия, на этикетках непонятно что написано, стоит будто золото. Ребёнка нормальной едой кормить надо, а не из банок, словно он космонавт какой.
— Это не химия, — Виктория с трудом удерживала голос ровным. — Это специальное детское питание для малышей с аллергией на белок коровьего молока. Мы почти две недели искали, где его можно заказать.
— Аллергия, — свекровь выговорила это слово так, будто оно было чем-то грязным и неприятным. — Сейчас модное словечко придумали, чтобы деньги вытягивать. Я Ивана на парном молоке подняла, и ничего, вырос — под потолок достаёт.
— Иван — не Марк.
— Разумеется, не Марк. Иван у меня здоровым рос. А этого вы своими баночками да стерильностью сами испортили. Держите ребёнка в тепличных условиях, вот его и обсыпает от каждого чиха.
Виктория открыла рот, собираясь возразить, но нужные слова внезапно исчезли. Она просто смотрела на свекровь: на её сильные, натруженные руки, на седой узел волос на затылке, на упрямо выставленный подбородок. И перед глазами снова всплыла та ночь, случившаяся два месяца назад, когда Марк впервые попробовал ложку молочной каши.
Ту кашу принесла соседка с площадки — добрая, уверенная, настойчивая. Сказала тогда: «Да что же он у вас голодный сидит?» Уже через час щёки ребёнка покрылись красными пятнами. К утру сыпь расползлась по всему телу, температура подскочила так страшно, что Виктория почти не помнила, как вызывала скорую. Машина увозила их в больницу, а Иван бежал следом по двору в домашних тапках, до самых ворот.
Потом была неделя в палате. Бессонные ночи. Запах лекарств. Усталый врач с мягкими глазами тогда сказал Виктории самое главное: никакого молока, никаких каш на молоке, только специальное питание. И этикетки читать везде — даже на хлебе.
С того дня она читала всё. В магазинах, на кухне, ночью при тусклом свете телефона. Водила пальцем по мелким строчкам на упаковках, будто снова стала первоклассницей. А перед приездом свекрови заказала питание сразу на две недели вперёд, чтобы не было суеты, чтобы не пришлось бегать по аптекам с ребёнком на руках, чтобы всё прошло спокойно.
— Лариса Сергеевна, — наконец выдавила она, — пожалуйста, ничего сейчас не готовьте. Я очень вас прошу. Я сама.
— Ты уже «сама», — резко бросила свекровь. — Довела мальчишку. Худенький, бледный, глаза грустные. Я приехала помочь, а ты на меня смотришь так, будто я воровать пришла.
Она круто развернулась и ушла на кухню, громко шлёпая тапками по полу. Виктория осталась в прихожей одна. Из комнаты донёсся первый плач Марка — ещё сонный, слабый, но уже недовольный.
На кухне Лариса Сергеевна поставила на плиту небольшой ковшик, потом опустилась на табурет и сложила руки на коленях. Пальцы дрожали. Она посмотрела на них, прижала ладони к фартуку и сердито сказала себе, что это всё от дороги, от городского воздуха и от того, что в этой квартире всё устроено неправильно.
Хотя неправильно было не всё. Просто она никак не могла найти здесь себе места. Квартира сияла чистотой. На подоконнике стояли одинаковые горшки. В холодильнике лежали баночки с яркими картинками и подписями на чужом языке. Её единственный внук спал в кроватке с сетчатыми бортиками, а над ним на специальной дуге висели игрушки.
А она, Лариса Сергеевна, прожившая шестьдесят два года в селе, одна поднявшая сына, державшая корову, огород, кур и дом, вдруг почувствовала себя в этой вылизанной чистоте лишней. Она не понимала, куда поставить свою сумку. Не сразу разобралась, как включается новая плита. И не знала, имеет ли право взять внука на руки, если Виктория перед этим не протрёт ей ладони какой-то влажной салфеткой.
Нужной она ощущала себя только возле кастрюль. На кухне всё было понятно. С детства Лариса Сергеевна знала: накормить — значит любить. Когда не находилось слов, она ставила на стол еду, и всем становилось ясно. Но здесь у неё отняли даже это.
— Ничего, — прошептала она себе под нос. — Я ему сварю. Увидит, как мальчишка есть будет, и сама всё поймёт.
Молока в холодильнике, конечно, не оказалось. Виктория его не покупала. Лариса Сергеевна накинула пальто и вышла во двор. У лавочки возле соседнего подъезда стояла женщина в вязаной шапке, рядом — сумка на колёсиках, из которой выглядывал трёхлитровый бидон.
— Милая, — окликнула её Лариса Сергеевна, — молоко у вас свежее?
— Из села привезла, утром доила, — охотно отозвалась женщина. — Двести гривен за литр. Берёте?
— Три литра давайте.
— Хорошее вам достанется, жирненькое. Небось для внучка?
— Для внучка, — с гордостью подтвердила Лариса Сергеевна.
И впервые за последние три дня ей стало по-настоящему тепло. Незнакомая женщина понимала, что такое внук. Не требовала никаких справок, не говорила про аллергии и этикетки.
Эту женщину Лариса Сергеевна видела впервые и даже имени её не спросила. Зато молоко пахло детством. Пахло её коровой Зорькой, старым двором, ранним утром и тем временем, когда она всё умела, всё решала сама и от неё действительно что-то зависело. Домой она возвращалась, крепко прижимая бидон к груди.
Манную крупу она отыскала в дальнем углу шкафа — видимо, туда её засунули «на всякий случай». Лариса Сергеевна вылила молоко в ковшик, поставила на огонь и стала тонкой струйкой всыпать крупу, не переставая помешивать деревянной ложкой, которую привезла с собой. По кухне поплыл густой, тёплый запах, и у неё защипало глаза.
— Что это? — спросила Виктория с порога.
Она стояла босиком, держа Марка на руках. Мальчик тянул пальчики к плите: ему нравилось смотреть, как над ковшиком поднимается пар.
— Каша, — спокойно ответила Лариса Сергеевна. — Манная. На настоящем молоке. Сейчас остынет — покормлю.
— Нет.
— Что значит — нет?
— Вы его этим не накормите. Это молоко. Марку нельзя молоко. Выключите плиту, пожалуйста.
— Виктория, — свекровь подняла ложку, и капля каши упала на плиту, — я тебя по-хорошему прошу в последний раз: не вмешивайся. Ребёнок голодный. Ты своей смесью его кормишь, а где теперь эта смесь, сама видишь? Нету её.
— Потому что вы её выбросили!
— Да, выбросила. И нисколько не жалею. Я приехала к вам на две недели, а меня даже на кухню не пускают. Как я, по-твоему, должна себя чувствовать?
— Как гость, который не лезет в питание больного ребёнка!
— Гость! — Лариса Сергеевна коротко рассмеялась, но смех вышел сухой, почти лающий. — Я бабушка. Это мой внук. У меня на него прав не меньше, чем у тебя.
— У вас нет права решать, что ему можно есть, — отчётливо, по словам, произнесла Виктория. — Речь о его здоровье. Он был в больнице, вы понимаете? Лежал с температурой, а я сидела рядом и каждую минуту считала, как он дышит.