— Считала ты, а я тебе объясняю: всё это от нервов, — отрезала Лариса Сергеевна. — От твоих нервов. Ты сама его своим страхом доводишь.
Она перелила кашу в детскую тарелочку, подула на ложку и уже поднесла её к Марку. Виктория рванулась вперёд так резко, что мальчик дёрнулся и тут же разрыдался. Одной рукой она прижала сына к себе, второй вцепилась в запястье свекрови. Ложка застыла между ними, и на ней дрожал густой белёсый комок.
— Убери руку, — негромко, но зло произнесла Лариса Сергеевна. — Ты мне сейчас кость сломаешь.
— Поставьте ложку на место.
— Я сказала, отпусти.
— Сначала положите.
Несколько долгих секунд они так и стояли над тарелкой: две женщины, застывшие в немом упрямстве, и ребёнок, который захлёбывался плачем между ними. Наконец Лариса Сергеевна медленно опустила ложку обратно. Виктория разжала пальцы. На коже свекрови остались светлые следы от её хватки.
— Вот оно как, — Лариса Сергеевна потёрла запястье, и губы у неё мелко задрожали. — Дожила. Мать мужа уже за руки хватают. Господи, и для кого я сына растила?
Она с показным достоинством опустилась на табурет и отвернулась к окну. Виктория унесла Марка в комнату. Долго ходила с ним на руках, покачивала, шептала какие-то бессмысленные ласковые слова, лишь бы он успокоился. А сама всё это время слышала, как на кухне Лариса Сергеевна громыхает посудой. Каша так и осталась стоять на плите, постепенно покрываясь холодной плёнкой.
Иван вернулся около двух, как обычно, на обед. Его работа находилась всего в двух кварталах от дома, в небольшой фирме, где он занимался поставками, и он привык забегать домой среди дня — хоть на полчаса увидеть сына. Едва сняв куртку, он понял: в квартире что-то случилось. На кухне сидела мать с покрасневшими глазами, в комнате бесшумно ходила Виктория, а воздух был натянутым и тяжёлым, как перед грозой.
— Мам, что с тобой? — спросил он, заглянув на кухню.
— Ничего, сынок, — Лариса Сергеевна быстро провела краем фартука под глазами. — Садись, я тебе борщ подогрею. Я не реву. Это лук.
— Какой ещё лук? Ты же борщ не готовила.
— Резала. На вечер.
Она поставила перед ним тарелку, села напротив и принялась наблюдать, как он ест. Иван хлебал борщ и чувствовал: спросить надо. Но спрашивать не хотелось — слишком хорошо он знал это выражение матери.
— Ну и что у вас тут произошло? — всё-таки выдавил он.
— А что у нас может быть? — тяжело вздохнула Лариса Сергеевна. — Всё прекрасно. Приехала я по-человечески: гостинцы привезла, варенье, сметану домашнюю. А твоя Виктория даже смотреть не стала. Сметану — в мусор. Видите ли, нельзя. Я же добра хочу, Иван. Ребёнку кашку сварила, а она у меня ложку вырвала. Руку чуть не переломила. Вот, посмотри.
Она вытянула к нему запястье. Иван наклонился, но почти никаких следов уже не было видно.
— Мам, она, наверное, просто испугалась. У Марка ведь действительно аллергия.
— Аллергия, аллергия, — передразнила Лариса Сергеевна. — Одни разговоры. Я не спорю, может, у вас там что-то и есть, но не до безумия же. Вы из мальчишки какого-то хилого заморыша делаете.
— Мама.
— Что “мама”? Я для вас стараюсь. Всю жизнь для тебя старалась. Мне самой ничего не нужно, только бы вы жили нормально. А ты теперь городской стал, жена тобой командует, мать уже никто слушать не желает.
Иван положил ложку на край тарелки. Он терпеть не мог, когда мать заводила этот тон. С самого детства от него внутри всё сжималось. В таком голосе всегда звучало одно: он виноват. В чём именно — неважно.
В кухонном проёме появилась Виктория. Она остановилась у косяка и сказала спокойно, почти без выражения:
— Иван, она сварила Марку кашу на молоке. Сыром. Из бидона. Купила у какой-то женщины во дворе. Я успела остановить её, когда ложка уже была у ребёнка перед лицом.
— У какой женщины? — Иван нахмурился.
— Не знаю. И она не знает. Просто взяла у незнакомой тётки на лавочке.
— Мам, — Иван повернулся к Ларисе Сергеевне, — это правда?
— Правда, и что? — вспыхнула та. — Молоко хорошее, жирное. Нормальные люди такое покупают и благодарят. Только ей всё не так.
— Мама, у него сыпь была по всему телу. Он лежал в больнице.
— Да у всех детей бывает сыпь! Ты у меня тоже красный ходил, как варёный рак, и ничего — вырос, живой.
Виктория вдруг коротко рассмеялась. Смех получился тихим, нервным, почти чужим.
— Да, живой, — сказала она. — А вот баночки не пережили вашего приезда.
Иван перевёл взгляд с жены на мать.
— Какие баночки?
— Наши. Точнее, Марка. Тридцать банок лечебного питания и две упаковки специальной смеси. Лариса Сергеевна выбросила всё в мусоропровод.
— Мам?
— Ну выбросила, — Лариса Сергеевна выпрямила спину. — И правильно сделала. К чему эти запасы? Пусть ест нормальную человеческую пищу.
— Это был запас на две недели, — тихо произнесла Виктория. — Я специально всё рассчитала, чтобы нам хватило, пока вы будете у нас гостить.
Иван молчал. Внутри у него поднималось что-то тяжёлое, вязкое, будто огромный кусок хлеба застрял в горле и не давал вдохнуть. Он любил мать. Любил жену. А теперь они стояли друг напротив друга на крошечной кухне, обе смотрели на него и обе ждали, чью сторону он выберет.
— Вик, — с трудом сказал он, — ну потерпи немного. Она же мама. Приехала всего на две недели, не навсегда. Давайте не будем ругаться. Мам, и ты тоже, пожалуйста, не вмешивайся, хорошо?
— Потерпеть, — повторила Виктория.
Она не закричала, не стала спорить. Просто развернулась и вышла из кухни.
Вечером, когда Лариса Сергеевна ушла в комнату смотреть телевизор, Виктория позвала Ивана на балкон. Она накинула куртку на плечи, плотно прикрыла за ними дверь и долго молча смотрела вниз, во двор. Под фонарём стояла та самая лавочка, на которой, по всей видимости, продавали молоко из бидона.
— Ты понимаешь, сколько стоило то, что она выкинула? — спросила Виктория.
— Ну… дорого, наверное, — неуверенно ответил Иван. — Ты говорила.
— Одиннадцать тысяч двести гривен, Иван.
Он резко вдохнул и словно подавился воздухом.
— Сколько?
— Одиннадцать двести. Одна баночка — двести сорок гривен. Их было тридцать. Это семь тысяч двести. Смесь — по тысяче восемьсот за упаковку, две упаковки — три тысячи шестьсот. Плюс доставка. Вот и выходит почти одиннадцать двести. Мы заказывали всё из другого города, потому что здесь такого питания просто нет.
— Откуда ты взяла такие деньги? Декретных же…
— Из конверта.
Иван замер. Конверт лежал в ящике комода — плотный, пухлый, перетянутый резинкой. Они уже второй год откладывали туда понемногу с каждой его зарплаты. Двадцать четыре тысячи гривен. На теплицу. Иван мечтал о ней с тех пор, как они случайно купили у знакомых небольшой участок в сорока километрах от города. Прочную, из поликарбоната, с капельным поливом. Он даже схему нарисовал, размеры высчитал, вечерами смотрел ролики о том, как люди выращивают помидоры уже в апреле.
— Ты взяла деньги из конверта, — медленно произнёс он.
— Я тебе говорила, — Виктория посмотрела на него устало. — Ты кивнул. Я решила, что мы договорились.
— Я кивнул, потому что тогда думал: ну, потратим на месяц… но не на…
Он осёкся. Перед глазами вдруг возникло, как почти половина их будущей теплицы сейчас валяется где-то в мусорном контейнере внизу: разорванные упаковки, банки, смесь, всё перемешано с картофельными очистками, пакетами и чужими отходами. И неожиданно у него из глаз брызнули слёзы — злые, горячие, совершенно некстати.
— Я не хотела тебя добивать этим, — тихо сказала Виктория. — Но ты сказал мне: “потерпи”. Я терплю, Иван. Только скажи, сколько ещё я должна терпеть?
— Я не представлял, что сумма такая, — с трудом выговорил Иван.