— Теперь знаешь.
Некоторое время они просто стояли друг против друга и молчали. Где-то внизу с грохотом захлопнулась подъездная дверь. Виктория устало провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть с него и бессонные ночи, и страх, и это беспомощное раздражение.
— Иван, я сегодня всё пересчитала заново. Если у нас не будет специального питания, Марк сможет есть только то, что я приготовлю сама. Но я не могу круглые сутки стоять у плиты и следить за каждой ложкой. Я вымоталась. Три недели я сплю по три часа, понимаешь? Мне нужно хотя бы одно — быть уверенной, что дома ему ничего не угрожает. Ты можешь мне это обеспечить?
— Я поговорю с мамой, — сказал Иван.
— Ты уже говорил. За обедом.
— Значит, поговорю ещё.
— Нет, — Виктория подняла на него глаза. — Теперь разговаривать буду я. А ты будешь рядом. Просто рядом, Иван. И наконец решишь, где твоё место. Не когда-нибудь потом, не завтра, а сейчас. При ней.
К вечеру они втроём собрались на кухне. Марк спал в комнате. Лариса Сергеевна налила себе чай, достала из сумки пакет сушек, привезённых из деревни, и уселась так, словно её уже вызвали на суд, а она заранее знала: обвинят несправедливо.
— Лариса Сергеевна, — первой заговорила Виктория, стараясь держать голос ровным, — я хочу, чтобы мы обсудили всё спокойно. Без крика и обид.
— Я и не кричу, — сухо ответила свекровь.
— Хорошо. Тогда я скажу главное. Марку нельзя молочное. Совсем никакое. Ни домашнее, ни из магазина. Ни в каше, ни в печенье, ни в супе, нигде. Это не моя прихоть и не мамины выдумки. Это написано врачами в выписке. Если хотите, я сейчас принесу и покажу.
— Не надо мне тыкать вашими бумажками.
— Тогда просто поверьте мне. Вы выбросили питание почти на одиннадцать тысяч двести гривен. Это почти половина того, что мы с Иваном откладывали на теплицу.
Лариса Сергеевна заметно вздрогнула. Она медленно повернула голову к сыну.
— Это правда?
— Правда, мам, — тихо произнёс Иван. — Это были мои деньги. Наши с Викой.
Свекровь опустила взгляд. Голос у неё стал глухим.
— Я не знала. Я думала, эти баночки — ерунда какая-то. Мода нынешняя. Все сейчас детей непонятно чем кормят.
— Теперь знаете, — ответила Виктория. — Поэтому я прошу вас вылить молоко. Всё, что осталось в бидоне. А дальше — не подходить к кухне и к Марку с едой, если я не разрешила. Вы можете с ним гулять, играть, читать ему книжки, петь, укладывать спать. Но кормить его буду только я.
— Вылить? — Лариса Сергеевна резко поднялась. — Нормальное молоко? За которое я, между прочим, заплатила?
— Пожалуйста, — сказала Виктория.
— А если не вылью?
Виктория замолчала на несколько секунд. Сидела она прямо, почти неподвижно, но Иван заметил, как у неё на виске нервно дёргается тонкая жилка.
— Тогда я возьму из конверта сумму на новое питание, соберу вещи Марка и уеду на съёмную квартиру. Мы с Иваном хотели вас порадовать, хотели сделать всё по-хорошему, а вышло вот так. Я не хочу уезжать, Лариса Сергеевна. Правда не хочу. Но я не останусь в доме, где моему ребёнку опасно.
— Значит, угрожаешь мне, — тихо сказала свекровь.
— Нет. Я объясняю, как буду защищать свою семью.
Лариса Сергеевна повернулась к сыну. Лицо её будто потемнело, стало узким и чужим, а глаза вдруг сделались почти детскими — растерянными, обиженными.
— Иван. Скажи ей.
Иван не ответил сразу. Внутри него будто спорили сразу несколько голосов. Один, давний, ещё мальчишеский, повторял: мать нельзя обижать, у неё никого нет, кроме тебя. Другой, взрослый и усталый, вытаскивал из памяти больничные коридоры, белые стены, запах лекарств. А потом он снова увидел себя у ворот, в домашних тапках, смотрящего вслед скорой помощи, и понял: ответ у него был давно, просто он боялся произнести его вслух.
— Мам, — сказал он, и голос предательски дрогнул. — Вылей молоко.
— Что?
— Вылей, пожалуйста. Вика права. Я сам видел, как Марку было плохо. Я больше не хочу этого видеть. Никогда.
— Предатель, — выдохнула Лариса Сергеевна. — Родную мать променял на жену.
— Не на жену, мам. На сына. На твоего внука.
— Нашёл, чем прикрыться, — она схватила свою кружку и с глухим стуком поставила её в раковину. — Деньгами решили меня воспитывать? Конвертами передо мной машете, суммы считаете, будто я у вас последний кусок хлеба забрала. Я всю жизнь на вас тянула, а теперь мне в лицо — одиннадцать тысяч двести гривен!
— Мам…
— Не мамкай! Меняй мне билет. Сегодня. Сейчас же. Не собираюсь я тут лишней сидеть.
— Мам, никто не просит тебя уезжать…
— А чего вы просите? Чтобы я рот закрыла и по стеночке ходила? Спасибо, находилась. Билет покупай!
Иван достал телефон. Пальцы не слушались, экран расплывался перед глазами. Ближайший автобус в их сторону отправлялся через два часа. Он купил билет, так и не посмотрев на Викторию.
Лариса Сергеевна собиралась молча. Бросала в сумку кофты, платок, ту самую деревянную ложку, домашние тапки для дороги. Движения у неё были резкими, сердитыми, только глаза всё время предательски блестели. Виктория стояла у двери спальни, обхватив себя руками за плечи. Ей было тяжело дышать. Она должна была почувствовать облегчение, но вместо этого внутри разрасталась пустота. Казалось, будто она не победила, а разбила что-то большое и хрупкое — такое, что уже не склеить прежним.
Потом Лариса Сергеевна подошла к комоду, выдвинула верхний ящик и достала тот самый конверт. Иван побледнел.
— Мам, это…
— Что — это? — она резко обернулась. Руки у неё мелко дрожали. — Я, между прочим, четыре тысячи восемьсот гривен туда за зиму положила. Ты и не знал. Думал, откуда в марте прибавилось? А это мать с пенсии откладывала, чтобы тебе помочь. Так что своё я забираю. Раз уж вы начали всё по гривне высчитывать, я тоже посчитаю.
— Но там больше двенадцати тысяч гривен, — с трудом произнесла Виктория.
— Значит, мои четыре тысячи восемьсот и ваши семь тысяч двести. За хлопоты. За ваши баночки, за нервы, за этот спектакль. Считайте, компенсация.
Она засунула конверт в сумку и резко застегнула молнию. Иван открыл рот, но не выдавил ни слова. Виктория тоже промолчала. Все трое понимали: происходит что-то нелепое, унизительное, почти постыдное. Но остановить это уже никто не мог.
— Лариса Сергеевна, — вдруг сказала Виктория и сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос. — Подождите минуту.
Она прошла на кухню, взяла с плиты ковшик с остатками каши. Та уже успела покрыться плотной плёнкой, загустела и стала похожа на белёсый комок. Виктория переложила кашу в тарелку, достала ложку и поставила перед свекровью.
— На дорожку, — сказала она. — Вы ведь старались, варили. Нехорошо, если добро пропадёт. Доешьте сами. Вы же уверены, что она полезная и правильная.
На кухне стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник. Иван сделал шаг и встал между ними, готовый вмешаться, но Лариса Сергеевна уже взяла тарелку.
— Думаешь, я не съем? — спросила она. — Съем.
Она набрала полную ложку и поднесла ко рту. На миг задержалась. И в эту короткую паузу Виктория увидела всё: страх, злость, обиду, упрямство и ту тяжёлую гордость, которая не даёт человеку признать даже очевидную ошибку. Лариса Сергеевна проглотила кашу. Потом зачерпнула ещё. Потом третью ложку. Лицо её застыло, стало каменным, но ела она с видом человека, которому дали горькое лекарство, а он ни за что не покажет, что оно горькое.
— Очень вкусно, — сказала она после четвёртой ложки. — Жирная, настоящая каша. Не то что ваши баночки.
— Я не сомневаюсь, — тихо ответила Виктория.
— Я своё дело знаю.
Лариса Сергеевна отодвинула тарелку, вытерла рот ладонью и подхватила сумку.
— Пойдём, Иван. Проводишь мать.
Они вышли. Виктория закрыла за ними дверь.