Вернувшись на кухню, Виктория опустилась на тот самый табурет, где недавно сидела свекровь. На столе так и лежал пакет с сушками, возле плиты стоял бидон с молоком, а рядом сиротливо остывала тарелка с кашей, которую Лариса Сергеевна так и не доела. Из комнаты послышалось тихое сонное хныканье: Марк проснулся и звал мать.
Виктория взяла бидон и вылила молоко в раковину. Белая струя ударилась о металл, разбилась брызгами и побежала в слив. Она смотрела на это, будто заворожённая, а потом вдруг разрыдалась. Не от победы, не от обиды — просто из неё вышла тяжёлая, старая усталость, копившаяся слишком долго.
Иван вернулся уже поздним вечером. Без слов снял обувь, так же молча повесил куртку, прошёл в комнату и сел на край кровати. Несколько минут он только смотрел на спящего сына.
— Довёз? — спросила Виктория из темноты.
— Довёз, — глухо ответил он. — Она почти ничего не сказала. Даже не попрощалась нормально. Только сунула мне пакет с сушками и пошла к автобусу.
— Я видела. Оставила их тебе на столе.
— Вика… — Иван замолчал, подбирая слова. — Я не хотел, чтобы всё так вышло.
— Я тоже не хотела.
— Она там одна. Совсем одна. Я думал, приедет, отогреется, ей станет легче. А вышло так, будто я её выгнал.
— Ты её не выгонял. Ты сделал выбор.
— Разве это не одно и то же?
— Нет, — Виктория повернула к нему лицо. — Выгнать — это сказать: «Уходи». А ты сказал: «Вылей молоко». Уехать она решила сама.
Иван промолчал. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, и оба понимали: этот разговор не закончен. Он только начался.
Потом потянулись три недели — ровные, тихие и какие-то неловкие. Иван почти каждый вечер набирал мать. Лариса Сергеевна отвечала не всегда. А когда всё-таки брала трубку, говорила скупо, сухо, будто через силу. Про погоду. Про соседкину корову. Про картошку. Про то, что в селе опять перебои с автобусами. О внуке она не спросила ни разу, и именно это слышалось громче любых упрёков.
Виктория обычно в это время стояла на кухне, делала вид, что занята посудой или чайником, и слушала обрывки разговора. В ней попеременно поднимались облегчение, вина, злость. Иногда всё сразу, таким тугим комком, что хотелось открыть окно и долго дышать холодным воздухом.
Новые баночки с питанием привезли через пять дней. На этот раз Виктория расставила их уже не на открытой полке, а в верхнем шкафу, за дверцей с маленьким замком. Замок купил Иван. Сам предложил, сам сходил в магазин, сам прикрутил — молча, сосредоточенно, ни разу не подняв темы вслух. Это было его первое извинение, хотя ни он, ни она не назвали это словом «прости».
Теплица так и осталась там, где была прежде, — в мечтах. Иногда Иван доставал лист с чертежом, разворачивал его, долго смотрел на линии и размеры, потом аккуратно складывал обратно. О деньгах, которые ещё оставались, они не говорили. Словно эти деньги тоже стали частью ссоры и лучше было их не трогать.
Марк между тем рос. Ел свои пюре, тянул ручки ко всему яркому, научился смешно морщить нос и однажды выдал своё первое отчётливое:
— Ба.
Иван подскочил так, будто услышал целую фразу.
— Слышала? Он сказал «баба»!
Виктория рассмеялась.
— По-моему, он сказал «баночка».
Но потом, уже вечером, она долго сидела рядом с кроваткой и думала, как странно всё устроено. Ребёнок ещё не знает слов, а взрослые уже успели вложить в эти слова слишком много боли.
На майские праздники, в первый по-настоящему тёплый день, когда окна стояли распахнутыми, а во дворе с утра до вечера визжали дети, в дверь позвонили. На пороге оказался незнакомый мужчина в синей куртке. Лицо у него было красное от солнца и дороги.
— Иван Павлович тут проживает? — спросил он, заглядывая в прихожую. — Я водитель рейсового автобуса. Вам передали. Сказали — лично в руки, а если его нет, то жене.
Он поставил у порога картонную коробку, перевязанную бечёвкой, пожелал хороших праздников и тут же поспешил вниз: автобус, как он объяснил на ходу, ждать не станет.
Виктория перенесла коробку на кухню. Иван вышел из комнаты с Марком на руках и сразу нахмурился.
— От мамы?
— Похоже. Почерк её.
Она разрезала верёвку ножом. Под верхним слоем бумаги обнаружилась литровая банка солёных огурцов, закатанная жестяной крышкой. Ниже лежал маленький пузырёк валерьянки, аккуратно завёрнутый в газетный клочок. А на самом дне, под ещё одним слоем бумаги, оказались две пачки самой обычной манной крупы — дешёвой, в помятых бумажных пакетах, из тех, что обычно стоят на нижней полке в любом магазине. Между пачками был вложен сложенный пополам листок.
Иван взял записку, развернул, пробежал глазами — и лицо у него стало совершенно растерянным.
— Что написано? — спросила Виктория.
Он прочитал вслух:
— «Вари Ивану по утрам, раз внука кормить не умеешь!»
На кухне повисла тишина. Марк потянулся к банке с огурцами и радостно хлопнул ладошкой по стеклу.
И тут Виктория вдруг согнулась, схватилась за край стола и расхохоталась. Смех вырвался из неё так резко, что на глазах сразу выступили слёзы.
— Валерьянка… — с трудом выговорила она. — Это кому? Мне или тебе?
— Не знаю, — Иван смотрел то на неё, то на пузырёк. — Наверное, нам обоим. Вика, ну чего ты смеёшься? Она же…
— А что мне делать? — Виктория всхлипнула сквозь смех. — Плакать? Я три недели думала: вдруг она позвонит, вдруг скажет хоть что-нибудь человеческое. А она прислала манку. Тебе. На завтрак.
— Может, это у неё так… — Иван замялся. — Ну, способ попросить прощения.
— Или объявить новую войну.
Слово вылетело само. Виктория тут же поморщилась, будто пожалела, но Иван только беспомощно развёл руками.
— Не думаю, что войну. Скорее всего, это просто мама. Она иначе не умеет. Огурцы ей, может, кто-то отдал за помощь. Валерьянку она покупает всю жизнь, когда нервничает. А крупа…
— А крупа, — подхватила Виктория, вытирая мокрые щёки, — прекрасная. Знаешь, что я сейчас с ней сделаю?
— Сваришь мне кашу? — осторожно предположил Иван.
— Нет.
Она поднялась, достала сковородку, потом миску, и обернулась к нему уже с хитрой, почти озорной улыбкой.
— Оладьи. С ванилью. И со сгущёнкой. Разумеется, не на молоке, а на воде и растительном масле. Лариса Сергеевна ведь сказала, что манка полезная.
— Вика, она обидится.
— Она всё равно найдёт, на что обидеться. Пусть уж лучше на оладьи.
Виктория высыпала крупу в миску, влила тёплой воды, добавила сахар, щепотку соли и ванилин. Иван стоял рядом, держа Марка на руках, и наблюдал за ней. Движения у неё были лёгкие, быстрые, уверенные. Почти весёлые. И он вдруг поймал себя на мысли, что очень давно не видел её такой.
Скоро по кухне поплыл запах горячего масла, сладковатого теста и чего-то простого, домашнего, почти праздничного. Марк оживился, закряхтел и потянулся к столу.
— Ему нельзя, — сразу предупредила Виктория. — Молока там нет, но с этой крупой мы ещё не проверяли. Потом. После врача.
— Я помню.
Иван немного помолчал, потом спросил тихо:
— Звонить будем?
— Кому?
— Маме.
Виктория перевернула оладью. Пухлая, золотистая, она зашипела на сковородке.
— Звони, — сказала она, не оборачиваясь. — Скажи, что огурцы получили, валерьянку приняли, а манка пошла в дело.
— Она может спросить про внука.
— Тогда расскажешь про внука. Честно, как есть. Только про баночки пока лучше не начинай.
— А если она захочет приехать в июне?
Виктория сняла первые оладьи на тарелку, щедро полила сгущёнкой и подвинула Ивану.
— Вот в июне и решим, — ответила она. — А сейчас попробуй, пока горячие. И скажи честно: получилось у нас с твоей мамой хоть что-то общее? Хотя бы манка.
Иван откусил, пожевал и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему.
— Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. Только маме об этом лучше не говорить.
— Почему?
— Она решит, что была права.
Виктория прищурилась.
— А вдруг и правда была? Звони. Спроси у неё сам. Только сначала включи громкую связь. Мне очень интересно, с каких слов она начнёт.