Андрей Сергеевич некоторое время не произносил ни слова.
— Воспоминания у меня, признаться, тяжёлые, — с тихим вздохом сказал он.
Наталья Павловна посмотрела на него с мягким участием.
— Если вам слишком трудно об этом рассказывать, мы не станем настаивать.
Андрей поднял взгляд.
— Я хочу вернуться в Украину.
— В таком случае, вероятно, вам придётся снова пройти через то, от чего вы столько лет пытались отгородиться.
Он криво усмехнулся, но радости в этой усмешке не было.
— Поверьте, Наталья Павловна, от памяти всё равно не спрячешься. Я ничего не забыл.
Несколько минут Андрей сидел неподвижно и молчал. Он не понимал, с чего начать: с университетских лет, с первых разговоров, с их кружка, с Кирилла или с той дерзкой уверенности, с которой молодые люди берутся судить о будущем страны, ещё не представляя, как быстро обычные слова могут обернуться уликой.
Потом он всё-таки заговорил.
Сначала ровно и сухо, словно излагал не собственную судьбу, а давнее чужое дело.
— Мы были очень молоды. Это не оправдывает нас, но иначе сказать нельзя. Мы собирались вместе, читали книги, спорили до хрипоты. Нам казалось, будто мы уже многое поняли. Рассуждали о законах, о власти, о том, как устроена страна и почему она устроена именно так.
Дмитрий Алексеевич уточнил:
— Вы действительно намеревались силой свергнуть верховную власть?
Андрей резко вскинул голову.
— Нет.
Он ответил сразу, без малейшей паузы.
— Ненависти к правителю у меня не было. И желания убивать, поднимать мятежи, проливать кровь — тоже. Тогда всё представлялось совсем иначе.
Он нахмурился, будто заново всматриваясь в прошлое.
— Нам казалось, что мы всего лишь говорим о несправедливости, читаем запрещённые тексты, обсуждаем, какими могли бы стать порядки, если их изменить. Потом среди нас появились люди горячее, смелее, резче. Разговоры стали опаснее. Кто-то предложил не только читать, но и распространять написанное. Я тоже брался за такие тексты.
Он умолк.
Наталья Павловна не стала торопить его вопросами.
— Почему вы вообще вошли в этот круг? — наконец тихо спросила она.
Андрей долго смотрел на свои сцепленные пальцы.
— Сейчас трудно объяснить так, чтобы это не прозвучало ни глупо, ни напыщенно. Наверное, во мне было чувство… причастности к тем, кому жилось куда тяжелее. Мы сами ни в чём не нуждались. Я, по сути, не знал настоящей бедности. И, может быть, именно поэтому мне было так легко рассуждать о чужом горе.
Он горько усмехнулся.
— Чужая нищета со стороны нередко кажется легче собственной каторги.