Дмитрий Алексеевич слушал его, не отводя взгляда и не торопя ни единым словом.
Андрей, словно преодолев первый внутренний заслон, заговорил уже ровнее:
— Кирилл был куда осмотрительнее меня. Он всё повторял: рассуждать в узком кругу — одно, а передавать бумаги дальше — совсем другое. Предупреждал, что мы уже переступаем черту. А я с ним спорил. Тогда мне казалось, что он просто испугался.
Он умолк на мгновение и так крепко сжал руки, что побелели костяшки.
— А потом за нами пришли.
После этого рассказ будто сам вырвался наружу. Андрей говорил об обыске, о найденных листах, о том, что у него бумаг оказалось больше, чем у Кирилла. О допросах. О том, как он пытался принять на себя лишнее, потому что понимал: у друга ещё оставался шанс выбраться. О крепостных стенах, об одиночной камере, о приговоре.
Потом были годы тюрьмы. А затем — каторжные работы.
Он рассказывал всё это уже не подбирая слов. Вспоминал первые месяцы на работах, когда ещё считал дни и верил, что счёт имеет значение. Говорил о шахтах, о теле, которое сдавалось раньше, чем ломалась воля. О том ужасе, когда однажды вдруг понимаешь: ты почти забыл звучание собственного голоса, потому что неделями не произносишь ничего, кроме самых коротких ответов.
О том, как постепенно отучался ждать.
О том, как позднее появились послабления.
О том, что свобода пришла не как праздник и не как избавление, а почти как очередной приказ, смысл которого сначала невозможно было осознать.
Дмитрий Алексеевич ни разу его не прервал.
Наталья Павловна тоже молчала.
Лишь однажды, когда Андрей упомянул, что после освобождения долго не мог пройти по комнате без помощи, а врачи говорили о крайнем истощении, она едва слышно выдохнула:
— Господи…
Но он даже не сбился.
Видно, слишком долго всё это лежало в нём тяжёлым, безмолвным грузом и теперь наконец получило слова.
Он говорил о родителях, о том, что к моменту его возвращения слишком многое уже оказалось утрачено. О Львове. О лечении. О долгих годах, когда вся жизнь сузилась до одной цели — снова научиться существовать без непрерывной боли.
И только когда голос окончательно осип, Андрей вдруг понял, как долго говорит.
Он замолчал.
В гостиной повисла глубокая тишина. За окнами прокатил экипаж, где-то в доме мягко стукнула закрывшаяся дверь.
Андрей Сергеевич поднял глаза на хозяев и впервые за весь вечер ощутил неловкость. Острую. Почти нестерпимую.
Ему почудилось, будто он внезапно оказался совершенно беззащитным перед людьми, которых ещё совсем недавно почти не знал.
— Простите, — произнёс он тихо. — Я, кажется, сказал слишком много.