Ему было спокойно. Не радостно — не в том обычном, шумном смысле, когда хочется смеяться и говорить без умолку. Нет, это было иное чувство: тихое, ровное, почти забытое умиротворение.
Словно среди этих людей Андрей мог на время перестать держать оборону. Ему не приходилось ежеминутно помнить, кем он был прежде, через что прошёл и какой приговор ему могут вынести в чужих мыслях.
Когда настала пора уходить, Наталья Павловна сама вышла проводить его в переднюю.
— Через неделю мы уезжаем, — сказала она негромко.
— Уже? Так скоро?
— Дмитрию Алексеевичу необходимо вернуться.
Она на мгновение замолчала, будто подбирала слова, которые не дали бы лишней надежды и всё же не звучали бы холодно.
— Мы постараемся выяснить, что можно предпринять.
Андрей хотел ответить, но Наталья Павловна чуть подняла руку, останавливая его.
— Только прошу вас: не принимайте это за обещание.
— Я и не принимаю, — сказал он.
— Если что-нибудь станет известно, я непременно дам вам знать.
— Даже если известие будет дурным?
— Даже тогда.
Он слегка поклонился.
— Благодарю вас.
— Пока, право, не за что.
— Нет, есть.
Она внимательно посмотрела на него.
Андрей произнёс уже почти шёпотом:
— За то, что вы вообще захотели вмешаться.
Наталья Павловна не стала отвечать. Лишь протянула ему руку, и в этом молчаливом жесте было больше участия, чем в самых тёплых фразах.
Обратно Андрей Сергеевич ехал совсем не с тем чувством, с каким направлялся к их дому. Надежда на помощь действительно появилась — отрицать это было бы нечестно. Но он слишком хорошо знал цену ожиданиям и слишком много раз видел, как рушатся самые осторожные расчёты. Знакомства Дмитрия Алексеевича могли ничего не решить. Мог снова прийти отказ. А могло и вовсе не случиться никаких перемен.
И всё-таки день оказался важным совсем по другой причине.
Впервые за долгие годы Андрей рассказал свою историю от начала до конца и не встретил в ответ ни испуга, ни брезгливости, ни того жадного любопытства, которое ранит не хуже прямого осуждения.
Его просто выслушали.
И вдруг выяснилось, что это значит невероятно много.
Он только теперь понял, как давно не ощущал рядом человека, который ничем ему не обязан, но всё же готов протянуть руку.
Дружеский локоть.
Когда-то это выражение казалось ему привычным и почти будничным. Теперь оно звучало как нечто давно утраченное.
Андрей откинулся на спинку экипажа и стал смотреть в окно. Улицы Дрездена неторопливо скользили мимо, растворяясь в вечернем свете.
Впервые после очередного отказа из Украины ему не хотелось сразу возвращаться домой, запираться в кабинете и оставаться наедине с тяжёлыми мыслями.
На сердце стало немного легче.
Не потому, что дорога домой уже открылась. Нет, она по-прежнему была заперта.
Но теперь Андрей Сергеевич знал: к этой закрытой двери вместе с ним попробует постучать кто-то ещё.