— Заберите свои тюки из прохода! Это вам не багажное отделение, здесь люди пройти должны!
Наталья Сергеевна пододвинула ближе к ботинкам клетчатую сумку и пакет, из которого выглядывало горлышко трёхлитровой банки.
— Какие ещё люди? — Она окинула взглядом почти пустой зал. — Тут только мы с вами да этот фикус в углу.
— Фикус, по крайней мере, не разговаривает, — уборщица с размаху шлёпнула мокрой тряпкой по плитке. — А вы, гражданочка, уже третий час лавку занимаете. Поезд-то у вас когда?
— Я уже приехала. Сын должен встретить.
— Должен, значит… С одиннадцати сорока должен, — хмыкнула женщина и провела шваброй прямо под скамейкой, так что Наталье Сергеевне пришлось поднять ноги в старых стоптанных сапогах. — Меня Галина Юрьевна зовут. До шести утра тут только я да буфетчица, но та уже храпит за стойкой.
— Я у вас имени не спрашивала.
— Так я не вам сообщаю, а для порядка. Вдруг пригодится. Вы вон сумку прижимаете так, будто не бельё там, а государственный запас золота.
Наталья Сергеевна ещё крепче вцепилась в ручки. Внутри, между шерстяными носками и тёплым байковым халатом, лежал конверт. Два миллиона триста тысяч гривен. Всё, что удалось получить за дом в Малиновке: и за яблони, и за сарай, и за лавочку возле крыльца, которую Антон когда-то сколотил в тот год, когда Дмитрий пошёл в первый класс.
Телефон в кармане задрожал. Наталья Сергеевна торопливо вытащила его и едва не уронила.
— Дмитрий! Сынок, ты где? Я тут уже…
— Мам, послушай, — голос у сына был быстрый, приглушённый, будто он говорил, накрывшись одеялом. — Я не смогу приехать.
— Как это не сможешь? Машина сломалась?
— Да нет. Мам, тут всё сложно… Марина нервничает. Она думала, ты на пару дней, погостить, а ты насовсем. В общем, к нам сейчас нельзя.
Наталья Сергеевна перевела взгляд на банку малинового варенья. Варила специально для Степана. Он любил именно малиновое, с косточками, и ел ложкой прямо из банки, пока мать не видела.
— Дмитрий, я ведь дом продала. Ты сам говорил: продавай, мама, будем жить вместе.
— Говорил, ну да. Потом разберёмся. Снимем тебе комнату какую-нибудь, недорогую. Ты это… деньги при тебе?
— При мне.
— Вот и отлично. До утра посиди там, в вокзале тепло. К тебе Руслан подъедет, мой товарищ. Будет в синей куртке. Передай ему конверт.
— Какой ещё Руслан? Зачем ему?
— Мам, только не начинай! Мне к девяти в банк, первый взнос за квартиру вносить. Всё, не могу говорить, Марина идёт.
В трубке послышались короткие гудки.
Галина Юрьевна стояла возле колонны и уже несколько минут тёрла одно и то же пятно, хотя плитка давно блестела.
— В синей куртке, значит? — спросила она, даже не повернув головы.
— Вы что, слушали?
— А тут и слушать не надо. Вы на громкой связи разговаривали. Весь вокзал всё слышал, даже ваш фикус.
— Это вас не касается!
— Ещё как касается. — Галина поставила швабру к стене и впервые посмотрела на неё прямо. — Потому что этот Руслан в синей куртке почти каждую ночь возле ларька ошивается. И конверты он собирает совсем не на покупку квартир.
— Вы моего сына не знаете! — Наталья Сергеевна выпрямилась на лавке, будто её толкнули в спину. — Дмитрий с восьмого класса сам себе на велосипед откладывал. Бутылки сдавал, газеты разносил!
— Все они когда-то бутылки сдавали, — сухо отозвалась Галина Юрьевна, выкручивая тряпку над ведром. Мутная вода потекла тонкой струйкой. — Мой тоже сдавал. А потом мою квартиру под залог пристроил.
— К чему вы это говорите?
— Ни к чему. Полы мою, вот и всё.
Она отвернулась к своей тележке. На ручке, под старой резинкой, была засунута выцветшая фотография: мальчишка в школьной форме держал огромный букет гладиолусов. Галина Юрьевна осторожно поправила снимок пальцем, словно смахнула с него пылинку, и загремела вёдрами.
Наталья Сергеевна снова набрала сына. Сначала тянулись длинные гудки, потом бездушный механический голос сообщил, что абонент недоступен.
— Выключил, — сказала Галина Юрьевна, даже не взглянув на неё. — Чтобы мать не доставала.
Наталья Сергеевна опустила телефон на ладонь и уставилась в потемневший экран.