В этот миг Галина Юрьевна резко выпустила из рук швабру. Деревянная ручка ударилась о кафель с таким сухим звоном, что даже Дмитрий вздрогнул.
— Я тоже своему помогла, — произнесла она без надрыва, почти буднично. — Олегу. Заложила квартиру, трёхкомнатную, на Садовой. Он тогда так же передо мной стоял: слёзы, обещания… «Мама, это дело выстрелит, я поднимусь, потом тебе дом у воды куплю». Четыре года минуло. За всё это время — ни одного звонка. Ни на праздник, ни в мой день рождения. Теперь я в общежитии ютюсь, в комнатушке, где вместо кухни одна электроплитка. А по ночам мою полы здесь, на станции, откуда он когда-то маленьким к бабушке на поезд садился.
Она достала из-под резинки на рукаве выцветшую фотографию и положила её на скамейку. На снимке мальчишка с охапкой гладиолусов широко, беззаботно улыбался.
— Вот мой Олег. Хороший был ребёнок. Я его не проклинаю. Себя не могу простить — за то, что решила: если отдаёшь деньги, значит, любишь.
Наталья Сергеевна переводила взгляд с фотографии на сына. Дмитрий стоял с опущенными руками, и в эту секунду в нём вдруг проступил тот самый первоклассник, ради которого Антон когда-то сбил маленькую лавочку возле крыльца.
За стеклянными дверями серый автомобиль коротко моргнул фарами.
Наталья медленно расстегнула сумку, вынула плотный конверт и несколько секунд держала его на ладони, будто прикидывала вес.
— Марина, — сказала она, даже не повернув головы. — Позови сюда Руслана.
— Мам, не надо…
— Я сказала — зови.
Руслан вошёл почти сразу, растирая ладони.
— Ну что, решили, мамаша? Вот и правильно.
— Сколько именно он тебе должен? До копейки.
— Два миллиона двести тысяч гривен. Я же говорил.
Наталья Сергеевна вскрыла конверт и стала выкладывать пачки прямо на скамейку, рядом с банкой варенья. Считала негромко, шевеля губами, как много лет назад пересчитывала выручку в деревенском магазине. В конверте осталось две пачки.
— Теперь расписку, — сказала она.
Руслан нахмурился:
— Какую ещё расписку?
— О том, что деньги от Дмитрия Антоновича Прохорова получил полностью и никаких требований больше не имеешь. Фамилию, имя, паспортные данные — всё пиши.
— Мамаша, мы так дела не ведём…
— А у нас в Малиновке по-другому не бывает! — Наталья стукнула ладонью по пачкам. — Без бумажки ты никто, слыхал? Пиши, пока я не передумала.
Галина Юрьевна молча вытащила из кармана тележки лист с графиком уборки и протянула ручку. Руслан покосился на неё, затем на Марину, тяжело выдохнул и, пристроив бумагу на колене, начал выводить строчки.
Когда за ним наконец захлопнулась дверь, Дмитрий сделал шаг к матери.
— Мам… А оставшееся? Там ведь ещё…
— Оставшееся — мне на зубы, — сухо оборвала его Наталья. — Я, сынок, ещё не собираюсь помирать. Поживу. И жить буду у вас. Ключ мне отдашь свой. Не запасной для гостей, а нормальный.
Дмитрий открыл рот, но ничего не произнёс. Потом наклонился, поднял клетчатую сумку, взял пакет с банкой варенья и направился к выходу. Не спросил, не тяжело ли ей. Даже не обернулся.
— Пойдёмте, мама, — Марина протянула Наталье варежку. — Степан в семь просыпается. Как раз варенье к блинам будет.
Наталья задержалась у скамейки. Достала из сумочки старый блокнот, вырвала листок и, склонившись, долго что-то писала.
— Это вам, — сказала она и сунула бумажку Галине Юрьевне в карман оранжевого жилета. — И картошку в следующий раз солите нормально, по-человечески.
Они вышли. За окнами уже светлело, и первая электричка на Згуровку протяжно подала сигнал.
Галина Юрьевна протёрла скамейку, на которой они сидели, потом достала листок.
«Улица Каштановая, 14, квартира 37. В субботу пеку пирожки с капустой. Приходи. И номер своего Олега дай. Я сама ему позвоню. Меня он ещё не заблокировал».
Галина аккуратно сложила записку вчетверо и убрала под резинку — туда же, где лежала фотография. Потом вынула телефон, открыла контакты, нашла строку «Олежек» и долго держала палец над зелёной кнопкой вызова.
— С косточками, — сказала она вслух пустому залу. — Вот такое варенье правильное.
И нажала.